Берингов пролив - Алексей Соломатин Страница 25

Катя ткнула пальцем в разложенную на столе салфетку.

— Это схема Мултанского дела, — сказала Катя. — Семь, трое, двое — всё сходится.

И «место, куда завели ложью», — добавил Максим, — это место, где труп подбросили. То есть точка лжи.

Роб почувствовал неприятный холод в животе.

— Но откуда вы знаете, что это не просто… образно? Семь — красивое число.

Максим посмотрел на Роба спокойно, почти сочувственно.

— Потому что в письме есть география: Вятская губерния, Кама, «место, где я родился». Это не метафора, это местные координаты.

Ольга снова начала читать — но уже не подряд, а кусками, как будто вынимала из письма нервные узлы.

— «Но главный указатель — тот, чья корона пышная переживёт их всех…»

— Корона? — Максим поднял бровь. — Он точно «корона» написал?

Ольга поднесла лист ближе к глазам.

— Да. Вроде «корона».

Катя фыркнула:

— Может, «корона» имел в виду царская? XIX век. Или… не знаю.

Роб вдруг понял, что его тоже цепляет это слово. Потому что «корона» звучало слишком человечески. Как власть. Как гордыня. Как попытка быть главным даже в покаянии.

— «Главный указатель», — повторил он. — То есть всё равно кто-то один… важнее семерых?

— Не важнее, — сказала Ольга жёстко. — Дольше. Переживёт. Это другое.

Она опустила лист, посмотрела на Катю.

— Ты говорила, вы с Максимом ездили в Мултан?

Катя кивнула.

— Я материал делала для блога. Да. Но не углубляясь, честно. Так, по верхам.

— Что там сейчас? — спросила Ольга. — В месте, где нашли… то, что подбросили?

Максим ответил спокойно, почти буднично:

— Да ничего там нет. Болото да лес.

Катя смотрела в стол. Потом подняла глаза.

— Не совсем «ничего», — сказала она. — Там… бабушка-удмуртка рассказывала. Пожилая. Она говорила, что в конце девятнадцатого века молния ударила в дерево. Сильно. Оно треснуло, потом его спилили. Она прям это помнила не как событие — как легенду семьи. Что-то про память говорила.

Максим повернулся к ней.

— И при чём здесь это? — спросил он, без насмешки, но с раздражением: ему не нравилось, когда факты превращались в дым.

Катя пожала плечами.

— Не знаю пока. Просто… странно. Письмо — конец девятнадцатого века. И вот дерево, которое сломала молния, тоже «конец девятнадцатого». И место в письме… — она запнулась, посмотрела на строку внизу листа. — Тут «Берингов пролив». Не город, не село. Географическое понятие. Раздел континентов. Как будто он специально пишет не точку, а границу.

Ольга снова посмотрела на пометку на полях — «Ново-Архангельск (Ситка)» — и на слова «Берингов пролив» в подписи. И лицо у неё стало ещё более усталым, чем обычно.

— Он мог писать символом, — сказала она тихо. — Границей. Порогом. Но физически он мог быть в Ситке, если верить этим заметкам.

— А Ситка — это что? — вдруг спросил Максим.

— Ситка — это и есть русский Ново-Архангельск. Американцы переименовали после покупки, — медленно проговорила Ольга, словно о чём-то другом думала.

Роб слушал, и внутри у него росло неприятное ощущение: все эти люди — Катя, Максим, Ольга — как будто уже стоят на одной стороне. А он — на другой. Он, ради кого это всё началось, остаётся самым тупым в комнате.

— Подождите, — сказал он и попытался говорить ровно. — Вы сейчас делаете из этого… шифр. Как будто он играл.

Ольга резко подняла взгляд.

— Нет, — сказала она. — Я как раз не про игру.

Она постучала пальцем по письму, но не по строкам, а по пустому месту, где была пауза между абзацами. Как будто Иван там замолчал, и это молчание важнее текста.

— Он не хотел, чтобы сын искал золото. Он хотел, чтобы сын хоть раз увидел, что отец пытается не быть зверем. Вот и всё.

Роб проглотил ответ. Потому что хотел сказать: «попытка — не действие». Но понимал, что это будет слишком похоже на него самого — на его вечные оправдания.

Максим осторожно вмешался:

— Роб, извини… но ты же сам говорил, что Иван был на Аляске. Реально. Он мог видеть золото. Но в письме он пишет: «дороже золота». Это значит — он уже видел золото. И оно его не спасло.

Катя кивнула, почти зло:

— И он оставил «диво». Не деньги. Не слитки. Что-то живое. В корнях. Не в сундуке.

— Допустим, — сказал Роб. — Допустим, это про Мултан. Тогда что? Что он мог там оставить? Или что-то построил? Поставил камни? Извините, но… семь человек оклеветали, а он… оставил «диво». Что это за слово? Я его не знаю.

Катя посмотрела на него так, будто он ударил кого-то при ней.

— Диво — это чудо! Ты сейчас про «поставил камни» говоришь, как про сторис в смартфоне, — сказала она. — А там люди жили с этим клеймом. Их дети. Их внуки. И никто перед ними не извинялся официально. И даже если Иван сделал хоть что-то — это уже больше, чем «ничего». И вообще-то он твой пра-пра-прадедушка! Или как там у вас называется?

— Больше, чем «ничего», — повторил Роб. — Но меньше, чем надо.

Ольга резко отодвинула чашку чая.

— «Надо». Опять! — сказала она. — Это слово из мира, где всегда есть правильное действие. Здесь нет правильного. Есть выбор, который тебя ломает.

Роб встретился с её взглядом и вдруг понял: она говорит не про Ивана. Она говорит про себя. Про то, что она уже сделала или что ещё может сделать.

Катя почувствовала напряжение и замолчала — впервые за весь разговор. Максим посмотрел на Ольгу внимательнее, но не стал вмешиваться в спор.

— Ладно, — сказал Максим, чтобы вернуть разговор на землю. — Если мы идём по письму…

Ольга перебила.

— Как далеко от Сарапула место, где нашли… труп? — спросила она, уже деловым тоном, как будто спасалась им.

Максим ответил без паузы:

— Двести тридцать километров, если через Можгу. Но дорога сейчас не очень. Весна.

Катя снова ожила, как от команды.

— Нам надо туда попасть, — сказала она.

Роб почувствовал, как внутри у него поднимается знакомое раздражение: «нам надо», «мы едем», «мы решаем». Он почти сказал: «Кому это — нам?» Но промолчал. Потому что под раздражением было другое: ему и правда надо.