Берингов пролив - Алексей Соломатин Страница 18

Первой реакцией была злость. Тупая, неуклюжая. Как будто она нарушила контракт.

Потом пришло другое — холоднее: «Значит, её что-то держат. Или она не успела закончить дела». И третье: «А ты что? Ты едешь один».

Он поднял голову. Над платформами раскинулся серый купол вокзала. Ниже на табло бегали цифры и города. Он нашёл глазами: Москва — Барнаул. Запас до отправления — больше полутора часов.

Идеально. Как будто кто-то сверху — с кривой усмешкой — решил подыграть. По указателям он пошёл к кассам.

Очередь была небольшой, но нервной. Женщина впереди ругалась с кассиршей из-за фамилии в билете. Мужик позади громко говорил по телефону: «Да не парься, я успею». Роб слушал и думал: «Никто тут ничего не контролирует. Все просто делают вид».

Когда дошла его очередь, он назвал поезд и станцию назначения — Сарапул. Без эмоций, ровно, как в офисе. Расплатился. В руке оказался билет — бумага, на которой было больше судьбы, чем он хотел признавать.

Он вышел на перрон и поймал себя на том, что ищет Ольгу глазами. Смешно. Он ведь видел её только в московских интерьерах: архив, кафе, улица после театра. А здесь она могла быть где угодно — в толпе, в куртке, с усталым лицом. Но толпа выдаёт только чужих.

Время до отправления он убивал простыми действиями: купил воду, купил какой-то сэндвич, который не лез в горло, проверил билет ещё раз, проверил платформу, ещё раз проверил документы.

В этот момент, к нему подошли двое.

Патруль. Полиция. Обычная проверка.

— Документы, пожалуйста.

Роб протянул паспорт, и в этот момент внутри что-то сжалось. В Сан-Франциско он бы сказал: «На каком основании?» В Москве — молчал. Потому что здесь правила были другие. И он их не знал.

Один из них открыл документ, и взгляд изменился сразу — как переключатель.

— Американец? — спросил второй, и в голосе было не любопытство. Профессиональная отметка: «выделить».

— Да, — сказал Роб.

— Пройдёмте.

— Могу я узнать, почему меня задерживают? У меня поезд, и я американский гражданин.

— Американский гражданин, не волнуйтесь. Проверка документов! — с лёгким сарказмом ответил один из полицейских и поправил ремень, на котором покачивалась кобура с табельным оружием.

Роба вели не грубо, но плотно — так, чтобы он шёл куда надо. Мимо людей, мимо сумок, мимо киосков с пирожками. Внутри вокзала воздух стал тяжелее: меньше улицы, больше пота и железа. За дверью с табличкой «Полиция» мир будто переключился на другую частоту — тише, суше, опаснее.

В маленькой комнате с серыми стенами его посадили на стул. Попросили открыть чемодан и рюкзак. Вынуть всё. Показать карманы. Его руки выполняли указания, а голова смотрела со стороны, как на плохой сон.

— Цель визита? — спросил один, тот, что старше. На столе у него лежала стопка бумаг, как будто он ждал Роба заранее.

— Гуманитарная, — сказал Роб и выложил документы аккуратно, как на презентации. — Я исследователь. Ищу корни своей семьи. Архивы.

Слово «архивы» здесь прозвучало странно — как «музей» в подвале.

— Корни, — повторил полицейский и чуть усмехнулся. — Сейчас наоборот чаще. Отсюда — туда. А вы к нам.

Шутка была сказана легко, почти доброжелательно. И именно это пугало: доброжелательность в таких местах часто означает «мы можем позволить себе».

— Телефон, — сказал второй.

Роб отдал смартфон. Сердце сжалось — не потому, что там было что-то криминальное, а потому что телефон был его единственным каналом к Ольге. Единственным доказательством, что он не один.

Они листали, смотрели, спрашивали: с кем общался, где был, зачем Сарапул, кто там ждёт. Роб отвечал ровно, но внутри всё тряслось. В какой-то момент один из них вскрыл крышку смартфона и вытащил аккумулятор. Положил на маленький сканер — тот, которым ищут метки и жучки, — и нажал кнопку. Прибор пискнул в ответ.

— А это зачем? — не выдержал Роб.

— Надо, — коротко сказал второй. — Сидите.

Он сидел и чувствовал, как рассыпается привычный порядок: тот, где можно спорить, требовать, ссылаться на правила. Здесь порядок был тоже — просто не его.

Он достал из папки копии писем, семейные документы, показал имя Харитонова, показал линию семьи. Говорил о Мултанском деле и Короленко — сухо, почти академично. Полицейский слушал вполуха.

— В Сарапул один едете? — спросил старший.

Роб задержался на секунду. Хотел сказать: «С Ольгой». Но Ольги не было. И эта пустота, в которой она должна была стоять, вдруг стала заметной.

— Один, — сказал он.

Полицейский кивнул, как будто отмечал галочку в списке.

Время шло. Роб смотрел на часы и чувствовал, как пот начинает выступать под воротником. Пятнадцать минут. Двадцать. Двадцать пять. В голове крутилось одно: «Я не успею. Я не успею. Я не успею». Смешно — взрослый человек, бывший топ-менеджер, привыкший к аэропортам и бизнес-классу, сейчас боялся опоздать на поезд, как подросток.

Наконец старший вернул паспорт, документы, телефон — собранный обратно, как будто его только что разбирали не как девайс, а как жизнь.

— Ладно. Свободны.

Он кивнул и вышел почти бегом.

Роб бежал, лавируя между людьми, сумками, детьми. Дыхание резало горло. В голове крутилось: «Успею. Успею. Я должен успеть».

Он услышал объявление сверху: «Посадка заканчивается...» — и это прозвучало как приговор.

Его вагон был последний — хвостом к тупику. Край платформы — там, где меньше людей и больше холодной пустоты. Он увидел проводницу — женщину лет сорока, красное лицо, строгая форма.

Он протянул ей билет.

— Паспорт, — сказала она.

Роб дёрнул молнию куртки, полез во внутренний карман. Пальцы схватили портмоне — и в тот же момент оно выскользнуло.

Роб видел, как чёрная кожа переворачивается в воздухе. Как она проходит мимо края платформы. Как исчезает в узкой щели.

Секунда.

Глухой удар внизу, где-то у рельсов.

Он не сразу вдохнул. В голове стало пусто. Абсолютно. Так пусто, что даже паника не успела зайти.

Проводница посмотрела вниз, потом на него.

— Ну? — протянула она.

Роб опустился на колени, заглянул в щель. Там, внизу, на шпале, лежало портмоне. Был виден его угол. Совсем рядом. Совсем недоступно. Щель узкая. Рукой не дотянуться, а тело не пролезет.

Он поднял глаза и понял, что поезд вот-вот