Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва Страница 49

Издание «Незаконченного шедевра» Бальзака с иллюстрациями Пикассо и один из его офортов

Фрагменты «Герники»: три источника света и цветок

Татьяна Пигарёва. «Три цвета — притча „Герники“». 2006

Рок незавершенности преследует Пикассо. Подобно Френхоферу, он не может остановиться в работе над своим шедевром. Еще много лет он будет писать «эскизы» к законченной работе, бесконечных «Плакальщиц», «Рыдающих женщин», «Женщин с мертвым ребенком», еще более жестких и пугающих, чем персонажи «Герники». Встреча двух шедевров — повести Бальзака и картины Пикассо — на улице Гранд-Огюстен относится к тем случайностям, которые заставляют задуматься о провидении. Это история про безграничность и незавершенность искусства. Про недостижимость идеала и воплощения, про глухоту к пророчествам. Про миссию художника. Про боль неуслышанности. Про угрожающий хаос. Про все главное в «Гернике».

И все-таки средневековые схоласты соотносили «анагогическое», возвышенное, толкование текстов с надеждой. Без катарсического апогея — пусть неявного или только намеченного — искусство существовать не может. «Герника» написана в черно-белой гамме, но после встречи с оригиналом многие вспоминают ее цветной. Это еще одна тайна картины.

Решусь предложить гипотезу (ту самую, воплощенную в картине, принятой на выставку в Институте Сервантеса). Цвет жив, он не может уйти из мира, хоть его и скрыл пепельно-черный ужас разрушения. У Пикассо в замкнутом пространстве картины три источника света: лампа-глаз, свеча-лампада и окно горящего дома. Представим «Гернику» раскраской: лампа — желтая, свеча — красная, окно — синее. Желтый, красный и синий — академическая «трехцветка», из которой рождаются все цвета радуги, все многообразие мироздания. Над обломком меча в отрубленной руке прорастает цветок. Быть может, история потаенного цвета «Герники» — еще одна притча Пикассо. Притча о том, что жизнь все равно побеждает смерть неизвестным науке способом, как художник побеждает хаос, отразив и осмыслив его. Очень хотелось бы в это верить.

Сальвадор Дали. «Первородный грех». 1941. Фигерас, Фонд Gala — Salvador Dalí

Интермедия 7

Золотая шляпка и Дали во плоти

Шляпка из золотого кожзаменителя в форме перевернутой дамской туфли до сих пор стоит на книжном шкафу у меня дома. Рядом с ней пылится антикварная кофемолка, в которой Иван Пигарёв — ученый-нейрофизиолог, разгадавший загадку сна и снов, — в советские 1970-е молол желуди для кофе по оригинальному рецепту. Не раз представляла диспут папы-ученого с Сальвадором Дали. Не случилось. Роковая потеря для человечества. Уверена, у Дали начался бы новый творческий период «висцерального мистицизма».

Сюрреалистическую шляпу-туфлю придумала Эльза Скиапарелли, а ангелом-вдохновителем был Дали (им повезло — встретились). На фотографии 1932 года дон Сальвадор запечатлен с дамской туфлей на голове, на плече — еще одна. Снимок сделала Гала (кто из двоих автор идеи?), она же стала первой обладательницей сюрреалистического аксессуара, скорее всего, той самой фотографией и порожденного.

В 1938-м главная муза сюрреализма позирует Андре Кайе: в профиль, глядя на бюст-манекен, по которому ползут муравьи. И Гала, и манекен — в легендарных шляпках.

Кажется, что Гала отражается в зеркале. Она всегда двоится. Вместе с Дали они не просто создали идеальный творческий тандем, но и ловушку для зрителя, хитроумный капкан, галерею зеркал, где каждый — кто готов включиться в игру — обречен стать соучастником.

В игру с Дали я включилась давно, и очередной виток далинианских приключений — когда золотая шляпа-туфля оказалась на моей голове — показался ничуть не удивительным.

— Итак, нам нужно выбрать Галу́, — прозвучал хорошо поставленный голос из микрофона. Бархатные, чуть заискивающие нотки советского конферансье. Открытие выставки «Сальвадор Дали. Золотой век» проходило 31 октября 2002 года в бывшем Музее Революции. Это было третье явление Дали в постсоветской Москве (впервые его графику и скульптуру выставили в 1988 году в Пушкинском музее — значимое событие горбачевской «оттепели»). Имя Дали, особенно после десятилетий железного занавеса, сулило коммерческий успех. Сочетание времени и места — Хэллоуин и Революция — уже задавало сюрреалистический тон, а билеты стоили дороже, чем в сокровищницы Кремля.

При этом посетителей встречал стенд в стилистике школьной доски почета: булавками приколоты фотографии Дали и машинописные листочки с цитатами. В залах красовалась тиражная графика сомнительного качества (из галереи в Бамберге и частного собрания Рихарда Майера). Выставленные «шедевры» неумолимо напоминали о десятках (или сотнях?) тысяч белых листов, подписанных мистификатором Дали.

Для VIP-приглашенных был подготовлен «показ сюрреалистической моды»: незабываемы девушка в ситцевом халате, украшенном жестяными банками от кока-колы, а также юноша с малиновым ирокезом в ожерелье из кукольных голов. Выставка изначально казалась мне подозрительной, но директор Института Сервантеса настоял, что негоже манкировать официальным приглашением, тем более что на открытии собираются быть представители испанского посольства. После показа мод терпение иссякло, и я попыталась вежливо ретироваться. Но организаторы настояли, что нельзя пропустить «явление самого Дали на колеснице».

Под оглушительную музыку в главный зал вкатилась потрепанная карета (из театрального реквизита), на ней человек с накладными усами декламировал тексты из «Тайной жизни» в корявом переводе. Тогда-то и прозвучал голос из микрофона:

— Нам нужно выбрать Галу́… Но, поскольку мы с вами на родине Пушкина, пусть это будет… Натали! Ее выберет сам Сальвадор Дали!

Еле сдерживаюсь. Повторяю про себя название любимого фильма Педро Альмодовара: «За что мне это?» Представители посольства чинно внимают: приходится следовать этикету.

— Чтобы выбрать Натали, прошу всех женщин по имени… Татьяна выйти в центр зала, — раскатисто призывает усач в парчовом халате, спускаясь с колесницы.

Да, сюрреализм есть сюрреализм. Но происходящее неумолимо скатывалось в китч, переходящий в треш! Стою на месте — а как иначе! — с тоской глядя на коллег из испанской делегации. И тут, обойдя всех Татьян, игриво позирующих в центре зала, дон Сальвадор подходит ко мне (о Боже!), опускается на одно колено, зачем-то ощупывает голенища сапог, затем возглашает:

— Вот она, Гала! — и водружает мне на голову ту самую золотую шляпку-туфлю…

Фотоаппараты, камеры, оркестр (не сбежать)… Приходится совершить круг почета с доном Сальвадором. И тут интрига прояснилась: под гримом скрывается коллега по Щукинскому театральному училищу (до Института Сервантеса я преподавала там историю зарубежной литературы), ныне заслуженный артист Российской