Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва Страница 50

Первое чудо произошло весной 1988 года. Еще до открытия выставки Дали в Пушкинском музее — окончательно подтвердившей реальность перестройки и смену эпох — я поступила в аспирантуру филфака МГУ. Темой моего диплома (весьма увесистого) была литература каталонского авангардизма, в том числе манифесты Дали. В Испании, как и наши педагоги-испанисты, я тогда еще не была.

Судьба филологов-зарубежников в советские годы напоминала сюжет «Принцессы Грёзы» Эдмона Ростана: страстная любовь к далекому и недостижимому идеалу, что не мешало слагать вдохновенные поэмы (а также писать книги и защищать диссертации). И вдруг мне предлагают поехать в Испанию. Это была командировка от Союза писателей: на писательский конгресс в Мадриде в качестве переводчика Льва Ошанина.

Перестройка уже наступила, но железный занавес еще не был отправлен в переплавку. Характеристику с места учебы — для получения выездной визы — должны были подписать 12 человек, в том числе представители центрального парткома МГУ. Задача явно выходила за рамки реальности. Заверяя подписью обязательные формулировки — «политически грамотна» и «морально устойчива», партийные функционеры ставили под удар собственную карьеру в случае невозвращения командированного из капиталистической страны. На филфаке у меня был статус «умеренной антисоветчицы» (так сообщила дама из международного отдела) — после того как на первом курсе я организовала вечер к 90-летию Марины Цветаевой с выступлением барда-диссидента Петра Старчика. Цветаевский вечер в стенах филфака казался счастливой первокурснице столь естественным событием, что оповещать деканат казалось излишним. Уже в финале концерта в переполненную аудиторию ворвалось испуганное руководство, «несанкционированное мероприятие» прервали, пригрозив отчислением «при повторении подобного самоуправства в стенах университета».

Комсомольские собрания я исправно прогуливала, но активно работала в Студенческом научном обществе. Первым сюрпризом стало то, что на филфаке мою характеристику подписали, явно не желая связываться (на дворе все-таки перестройка). И зачем вызывать огонь на себя, если на парткоме МГУ аспирантку точно «зарежут» и в Испанию не пустят.

Итак, направляюсь на заседание парткома (от сочетания слов до сих пор оторопь) в главном здании МГУ. Рядом с лифтами толпа окружила книжный киоск. Явно «выбросили» что-то из дефицитных изданий (о, незабываемая советская лексика). Из толпы, работая локтями и прижимая к груди заветный томик, вырывается дяденька — типичный партработник. Спрашиваю:

— Что дают?

Смотрит торжествующе:

— «Двадцать три ступени вниз», — поглаживает синий переплет и добавляет с придыханием: — Про царскую семью, с подробностями…

Тираж документальной повести Марка Касвинова об эпохе Николая II и расстреле в Ипатьевском доме, впервые опубликованной в конце 1970-х, в годы перестройки достигнет миллиона экземпляров. В киоск МГУ как раз «завезли» второе издание.

Еду в лифте на десятый этаж сталинской высотки, думая о том, сколько сублимированного монархизма скрыто в душах советских функционеров. Вхожу, за столом с красной скатертью — как на картине «Гимн Октябрю» Герасимова в миниатюре — сидят пять дяденек, один в один как тот — с томиком. Смотрят сердито и подозрительно: «Зачем аспирантке в капстрану?». Один, косясь из-под очков, говорит:

— Ну, для начала расскажите про административную систему Испании.

Нужно же проверить «политическую грамотность». А мог бы спросить имя министра здравоохранения Болгарии — и все, неграмотных от винта. В ушах возникает шепоток их коллеги: «Про царскую семью…» Что-то клацает в сознании, начинаю:

— Испания до сих пор является монархией. Правящая династия — Бурбоны.

Постепенно перехожу к «подробностям», благо испанские друзья исправно привозили журналы Hola и прочие источники светских сплетен для пополнения лексики.

Рассказываю про то, как король Хуан Карлос катается на лыжах в горах в Бакейра-Берете, а друзей принца Филиппа возит в багажнике своего спорткара Porsche 959. Про приемы во дворце Маривент на Майорке и королевские регаты, про то, как на яхте «Фортуна» король с королевой Софией пришли в Кадакес, чтобы пообедать с Сальвадором Дали. И он вел себя чинно, а не как с Арамом Хачатуряном.

История про Дали, исполнившего в чем мать родила «Танец с саблями», особо впечатлила членов парткома. Один из строгих судий даже предложил чаю, похмыкивая от удовольствия (теперь-то мы знаем, что Хачатурян в Испании не бывал, но легенда-то жива). В общем, больше часа я работала Шахерезадой, после чего один из разомлевших дяденек чеканным голосом подытожил:

— Мне кажется, что товарищ Пигарёва хорошо разбирается в административном устройстве Испании. Дополнительных вопросов нет.

Судя по всему, он был главным. Остальные покорно подписали бумагу. Когда я появилась с характеристикой, утвержденной в парткоме МГУ, филфаковские начальники недоверчиво передавали ее из рук в руки (уж не знаю, что они подумали). Делиться с ними монархическим лайфхаком не стала (тогда и слова такого не было).

Путешествие в Испанию с лауреатом Сталинской премии первой степени Львом Ошаниным достойно романа. Ограничусь сюжетом с Сальвадором Дали. Конечно, я мечтала доехать до Фигераса, но покидать Льва Ошанина не имела права (все-таки в рабочей командировке). Ошанин не знал, кто такой Дали, но в неведомый Фигерас сопроводить меня согласился, если я возьму все расходы на себя и куплю ему «в этом Фиг-городе кружку пива… большую».

В музей поэт идти отказался, терраса на площади сильнее манила автора бессмертных слов «Пусть всегда будет солнце!». В залах прохладно и пустынно — тогда еще Театр-музей в Фигерасе не был Меккой мирового туризма. Смотрительницы — милые каталонские девушки в белых блузках — казались сюрреалистическими объектами в окружении провокативных творений дона Сальвадора и по контрасту с бабушками из Эрмитажа.

Тогда я неплохо говорила на каталанском и начала расспрашивать о каких-то деталях. Девушки поинтересовались, откуда я. Ответ «из Москвы» (напоминаю, на дворе 1988 год) поверг их в шок. Спешно был вызван кто-то из дирекции музея. Чинный каталонец, потрясенный живым свидетельством проникновения каталанского языка в Россию, предложил посидеть на диванчике в форме губ Мэй Уэст («строго запрещено, но ваш случай — исключительный!»), затем принес кофе в чашке с Дон Кихотом, которая на зеркальном столике отражалась в виде черепа, а также папку рисунков Дали: «Шедевры! Никогда не выставлялись!».

В упоении восторга мой новый знакомый не знал, что бы еще предложить гостье, которая казалась ему инопланетянкой, почему-то говорящей