Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва Страница 4

Великих музеев в мире много, но Прадо особый. Так что начнем с беззастенчивых, но обоснованных славословий. И того, что отличает Прадо от других музеев мира. Конечно, можно вспомнить собрания, подобные ему, но уникальна сама совокупность индивидуальных черт Прадо. Главных отличий мне удалось насчитать семь — хорошее число. Тем более что на гербе Мадрида — семь звезд. Медведь, ныне опирающийся на земляничное дерево, был когда-то Малой Медведицей, указывающей путь своей Полярной звездой.

Семь отличий помогут нам не сбиться с пути, не «потерять север» — «No perder el norte», как говорят испанцы. Прадо — музей великий, но обозримый. Он такого размера, чтобы поразить, но не наповал, — это не Лувр и не Эрмитаж. Королевская роскошь мадридского собрания, бесспорно, выигрывает от монастырской смиренности здания, построенного Хуаном де Вильянуэва в конце XVIII века для Музея естественной истории. Архитектор-неоклассик достиг последнего предела изощренности — образцовой простоты. Его проект в очередной раз воплотил главный и основополагающий идеал испанского зодчества, явленный Хуаном де Эррера в Эскориале.

Рамон Барба и мастерская. «Фердинанд VII принимает дары Минервы и Изящных искусств» (фрагмент). 1830–1831

Король Фердинанд VII, изображенный в центре рельефа на портике Прадо, не почтил своим присутствием открытие музея.

Прадо родился музеем: это не бывший дворец, где все время отвлекаешься то на секретер с маскаронами, то на росписи плафона. При обновлении экспозиции к 200-летию музея восстановили миниатюрный дворцовый фрагмент — комнату отдыха монархов с бархатной уборной короля Фердинанда VII. Но вкрапление бархатных покоев особого назначения (ироничный образчик сугубо испанской страсти к материально-телесному низу) лишь акцентирует сдержанное достоинство прочих залов. Классическая строгость интерьеров музея напоминает идеально подобранную раму: подчеркивает достоинство холста, не отвлекая от него внимания.

По концентрации шедевров европейского искусства на единицу площади Прадо претендует на мировое первенство, хотя шедевры на квадратные метры никто не делил и степень шедевральности не устанавливал. Но писали об этом многие, начиная с французов, с середины XIX века превративших Прадо в место восторженного паломничества. Художник Антонио Саура, брат создателя фильма «Кармен» и прочей испанской киноклассики, утверждал, что это музей «не самый протяженный, но самый напряженный» (или «не самый большой, но самый густой», сохраняя в русском переводе рифму оригинала extenso — intenso).

Сейчас в музее выставлено более 1700 экспонатов (в Лувре почти 500 тысяч). В фондах Прадо, по последней описи, 35 тысяч единиц хранения: 8600 картин, 900 скульптур, а также предметы декоративно-прикладного искусства, рисунки, гравюры, доспехи, монеты, фотографии, карты и четыре (!) книги. Никак не соберусь выяснить, что это за раритетные издания.

В отличие от большинства европейских музеев, в Прадо нет военных контрибуций и награбленных сокровищ (вспомним об истории Британского музея или наполеоновских «продразверстках» в завоеванных странах). Прадо гордится этической безупречностью своей коллекции, как испанцы габсбургских времен — чистотой крови. Своим появлением он обязан меценатству короны и церкви. Непрекращающимся обогащением своих фондов — богатым дарам и мудрой закупочной политике хранителей музея.

Прадо кровно связан с историей страны, прежде всего с династией Габсбургов, правивших с начала XVI до конца XVII века. Габсбурги могли быть посредственными политиками, но вкусом Бог не обделил ни одного из них. Бурбоны, с большим или меньшим успехом, старались на предшественников равняться. Ревностный католик Филипп II был поклонником Босха, юный Филипп IV разгадал талант Веласкеса, а Карл IV назначил придворным художником оскорбительно реалистичного Гойю. Все три упомянутых гения более чем далеки от очевидных монарших идеалов: это не Тициан, безоговорочно покорявший любого государя.

Рембрандт Харменс ван Рейн. «Юдифь на пиру у Олоферна» (фрагмент). 1634

С конца XIX века считалось, что героиня единственной работы Рембрандта в собрании Прадо — это Артемисия. Недавние исследования подтвердили, что это все же Юдифь, а в руках у служанки, скрытой во тьме, мешок для головы Олоферна.

Прадо — музей не энциклопедический. Он создавался скорее велением сердца, чем логикой замысла, хотя политический расчет всегда был важным фактором монарших пристрастий. Это собрание любимых художников испанских королей, подчиненное их интуиции, изысканному вкусу, а также целям и задачам верховной власти. Понятно, почему в музее так мало голландцев и англичан, врагов Габсбургов и истинной веры. Рембрандт в Прадо один — «Юдифь на пиру у Олоферна», но купил его Карл III Бурбон уже в XVIII веке. А вот Рубенсов — 90, это самое крупное собрание его работ.

Костяк музея — нидерландская, фламандская, итальянская и испанская школы. Здесь лучшая в мире коллекция Босха, Патинира, Яна Брейгеля Старшего, Давида Тенирса, Рубенса, Тициана, Бассано и, конечно, главных испанцев: Эль Греко, Веласкеса, Риберы, Мурильо, Сурбарана, Гойи. С начала XX века, после появления в музее Попечительского совета и хранителей-профессионалов, в коллекции постепенно заполняют лакуны, прежде всего дополняя исторически сложившиеся блоки. Сам характер собрания неизменен.

Коллекция Прадо — не учебник истории искусства, но самое компактное и осмысленное собрание, «прошитое» внутренними связями. Это музей художников, которые копировали и вдохновлялись друг другом. Об этом Прадо возвещает сразу. В центральной галерее, недалеко от входа, выставлены рядом «Адам и Ева» Тициана и копия кисти Рубенса: идеальное упражнение на тему «найди десять отличий». Особо умилительно, что у фламандца на дереве, кроме змия, появился попугай из американских колоний — птица, в эпоху Тициана почти неведомая. Экзотическая деталь — она же политический символ мирового испанского господства.

Рубенс, художник-дипломат, приезжая в Мадрид, копировал шедевры из королевских собраний и прежде всего — великого венецианца. В Прадо, наряду с «Адамом и Евой», сохранилась рубенсовская версия «Похищения Европы» из серии шести «поэзий», написанных Тицианом для Филиппа II Габсбурга. Оригинал был подарен Филиппом V, первым испанским Бурбоном, одному из родственников — вот вам и смена династии — и покинул Испанию.

Веласкес изобразил это полотно Тициана в глубине «Прях», одной из своих последних работ. Теперь «Похищение Европы» — копия кисти Рубенса — делит с «Пряхами» один зал, заменяя утраченного Тициана. Это соседство помогает распутать веласкесовский ребус на тему мифологии и величия творческого дара, который в начале XIX века, когда включенную в композицию картину еще не опознали,