Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб Страница 8

может объясняться двояко. С одной стороны, подобное явление свойственно этрусским верованиям, поэтому его можно толковать как анатолийское наследие, для которого характерна культовая бисексуальность. Однако эта вариативность также может быть обусловлена характерной для архаической религии Рима неопределенностью, выражавшейся в формуле: либо богу, либо богине, под чьим покровительством находится это место.

Еще более интересными памятниками, запечатлевшими рассматриваемый нами образ, являются бронзовые предметы (амулеты?) из Северной и Центральной Италии. Из этих амулетов следует особо выделить изображения, чрезвычайно напоминающие змееногую богиню. Нужно отметить, что один из амулетов, на котором женский пол изображенного божества не может вызывать никаких сомнений, поразительно напоминает богиню, представленную на культовых бронзовых предметах из иранской провинции Луристан начала I тыс. до н. э.

По мнению болгарского антиковеда Ю. Валевой, иконография персонажей с растительными побегами вместо ног оформилась в Аттике и получила широкое распространение в конце V–IV вв. до н. э. В то же время болгарская исследовательница, отмечая существование в Этрурии голов и полуфигур, выходящих (вырастающих) из растительного орнамента, предполагает, что подобные схемы отражают какие-то местные верования и, вероятно, имели здесь самостоятельную линию развития[53].

Гипотеза об аттическом оформлении иконографии «прорастающей» вполне допустима. Но, на наш взгляд, гораздо более вероятно мнение о самостоятельном развитии этого мотива в разных частях эллинского мира.

Что же касается второго предположения Ю. Валевой, то оно кажется нам бесспорным, особенно в связи со всем тем, что известно о бытовании и значении подобных образов в Древней Италии. Поразительное сходство змееногих образов, которое прослеживается как в Северном Причерноморье, так и в Древней Италии, наиболее правдоподобно может объясняться тем, что на обеих территориях почитали в аналогичных ипостасях Великую богиню, причем тот факт, что эту богиню изображали в схожих образах, был обусловлен аналогичными ее функциями.

Образ змееногой ипостаси Великой богини, который зародился на Ближнем Востоке, а точнее — в Малой Азии (Хаджилар I, ок. 6000 г. до н. э.), сохранившись в веках, дожил до наших дней у потомков сарматов — осетин, а также в народных вышивках островов Эгеиды, в частности Крита, где получеловеческий-полузмеиный персонаж до сих пор называется «Горгоной». Нередок он и на вышивках Русского Севера (как известно, запечатлевших следы глубочайшей древности). Такая распространенность и живучесть объясняется сакральной мощью этого образа.

Как уже упоминалось, одним из наиболее распространенных иконографических сюжетов на Боспоре IV в. до н. э. является изображение амазонок. Обычно популярность этого сюжета связывается с локализацией античными авторами, начиная с Геродота, амазонок в Скифии, точнее — в Приазовье. Однако удовлетвориться подобным объяснением невозможно, поскольку особенно популярны их изображения (амазономахия, голова амазонки вместе с протомами грифона и коня (Рис. 5) и др.) на «боспорских», а также на подражавших им «акварельных» пеликах, служивших постоянным компонентом погребального инвентаря могил греко-варварского населения Боспора в IV и нач. III в. до н. э.

Кроме того, битва амазонок (а не аримаспов или «варваров», как считается традиционно) с грифонами представлена на золотом калафе из жреческого погребения кургана Большая Близница (Рис. 9), а также на совершенно аналогичном по сюжету и стилю бронзовом рельефе, служившем украшением культового таза из кургана близ станицы Темижбекской. Амазономахия представлена и на двадцати фаларах из того же жреческого погребения Большой Близницы, где найден калаф, и на обнаруженном на Тамани известняковом рельефе, скорее всего, украшавшем храм или героон. Таким образом, все боспорские памятники с изображением амазонок имели культовый характер.

М. И. Ростовцев убедительно продемонстрировал, что легенды об амазонках связаны с теми областями, где существовал культ Великой богини[54]. Подобные легенды греки включили в свои мифы. Такие герои, как Геракл, Тесей, Беллерофонт, стали совершать свои подвиги в областях, где по древним представлениям обитали женщины-воительницы.

В духе гипотезы М. И. Ростовцева о существовании на Боспоре культа Великой богини, которая могла выступать в образах греческих богинь (прежде всего Афродиты), К. Шефольд предположил, что на «боспорских пеликах» женская голова во фригийском колпаке вместе с протомами коня и грифона является изображением Великой богини в ее загробном аспекте[55], а не «намеком на амазонок и аримаспов в сокращенном варианте», как вслед за Э. Пфулем[56] считают многие исследователи. Основанием для гипотезы Шефольду послужили аналогичные изображения женских голов (но в чепцах) на других вазах, явно представляющие Афродиту. Следует отметить, что Афродита иногда изображалась как амазонка и на фигурных сосудах. Так, на лекифе из венского музея Истории искусств она представлена в характерных для этой богини серьгах и во фригийском колпаке. Однако, вопреки мнению К. Шефольда, полагавшего, что амазонки в борьбе с грифонами появляются случайно под влиянием изображений амазономахии, можно думать, что амазонки здесь выступают в качестве служительниц Великой богини.

Л. А. Ельницкий, справедливо предполагавший, что перенесение греками представлений об амазонках на реальные припонтийские племена производилось не только по чисто бытовым, но и по культовым признакам, вычленяет на Тамани ряд амазонских топонимов. По его мнению, там находилось древнее святилище Афродиты Апатуры, «в ритуале которой, несомненно, имелись черты, характерные для культа женского божества плодородия, породившие и амазонскую легенду»[57]. Он считает, что само название «амазонки» может восходить к арамейскому эпитету сирийской Афродиты — аmm azzon «сильная, великая мать», что близко по значению к эпитету Санерга из известного боспорского совместного посвящения этому богу и Астаре, в которой М. И. Ростовцев видел имя Великой меотской богини, некогда безымянной.

В свете приведенных данных особенно важным становится свидетельство древних схолий к Илиаде, согласно которым амазонки считались дочерьми Афродиты.

«Конная рать амазонок» (Еврипид. Геракл. 408), естественно, теснейшим образом связана с конем. Возможно, что здесь сказалось малоазийское представление о женском божестве на коне. Отметим, что хеттское конное божество Пирва, к которому могут восходить некоторые элементы предания об амазонках, выступало то в мужской, то в женской ипостаси (подобно хурритской богине Иштар-Шавушке).

Вышесказанное подводит нас к еще одной особенности амазонок — андрогинизму — характернейшей черте ближневосточных культов плодородия. Андрогинизм амазонок, столь ярко проявляющийся в их занятиях мужскими делами и ношении мужской одежды, очень тонко прослежен Д. А. Мачинским на материале склепа № 1 кургана Большая Близница[58], в котором, на наш взгляд, погребены жрицы Великого местного женского божества, синкретизировавшегося с греческими Афродитой, Деметрой и Артемидой.

Важно напомнить, что наряду с золотыми браслетами с изображением львов-гермафродитов (с гривой и сосками), которых Мачинский связывает с представлениями об амазоническом, андрогинном начале, в этом кургане обнаружены также калаф с битвой амазонок с грифонами и фалары с изображением амазономахии. Возможно, представлениями об амазонках вызвано появление головы Афины на многочисленных бляшках из других курганов Боспора и Скифии. Напомним, что по одной из версий мифической генеалогии амазонок Афина считалась их матерью.

К. Шефольд убедительно показал, что