Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб Страница 7

божеств элевсинского круга), об обеспечении плодородия как смысле ее культа базируется на бытовавшей еще в античности прозрачной аллегории мифа о Деметре и похищении ее дочери Коры царем подземного мира Аидом (Плутоном). Кора — это зерно, которое, чтобы получить новый урожай, необходимо бросить в землю. Поскольку такая трактовка мифа не согласуется со средиземноморским земледельческим календарем, некоторые ученые модифицировали ее таким образом, что судьба Коры оказалась аллегорией подземного хранения посевного зерна в жаркие летние месяцы. Это гораздо лучше отвечает экологическим условиям Средиземноморья, однако сами эллины подобным образом этот миф никогда не осмысляли.

Против такой сугубо материалистической трактовки подобных культов справедливо выступал еще в начале ХХ века выдающийся русский писатель-эрудит Д. С. Мережковский. Так, по поводу однотипного с почитанием Коры культа Адониса он писал: «Благочестивые люди еще упорно ищут смысла в мифе — жизни в трупе; но лучше б не искали: мнимый смысл хуже бессмыслицы. «Жатву созревших плодов означает убиение Адониса», по Аммиану Марцеллину[42], а по бл. Иерониму[43], Адонис умирающий — в хлебном семени, а воскресающий — в колосе. Вся религия Адониса — только «земледельческий культ плодородья» — это нелепое кощунство останется незыблемым от V века до XX. Ну, конечно, Адонис — хлебный злак, умирающий и воскресающий, но совсем не в том смысле, как думают «натуралисты»... а в том, как учит ап. Павел, «что ты сеешь, не оживет, если не умрет. Так и при воскресении мертвых. Говорю вам тайну...»[44].

Эту тайну попытался раскрыть талантливый петербургский религиовед Е. А. Торчинов. По его мнению, ритуалы, подобные элевсинским, следует рассматривать в трансперсональном ключе как опыт переживания смерти и возрождения, имеющий интегрирующее воздействие на психику; поэтому отнюдь не случайно эффектом мистерий являлось катартическое (очистительное) переживание. Поскольку «для мифологического мышления природные явления как бы несут в себе отпечаток причастности к некоему образцовому, парадигматическому событию... объяснять миф и ритуал богов смерти и воскресения через сельскохозяйственный цикл так же нелепо, как видеть причину гипертонии в головной боли...»[45]

Представляется, что и земледельческий, и хтонический, и сотерический аспекты присутствовали в образе Деметры, причем в неразрывном единстве.

В Деметре представления о Великой богине получили воплощение в наиболее «классической» форме. Но особого внимания, ввиду своей оригинальности, заслуживает образ ярко хтонической ипостаси Богини в змееногом облике. Кроме двух версий скифского этногонического мифа, изложенных Геродотом (IV, 5, 8-10), существуют еще три различных варианта этого мифа (в «Исторической библиотеке» (II, 43) Диодора Сицилийского, древнегреческого историка и мифографа I в. до н. э., в «Аргонавтике» (VI, 48–59) римского поэта I в. н. э. Валерия Флакка и одной надписи из Рима (известной как Tabula Albana), где излагаются мифы о Геракле), центральным персонажем которого выступает одна и та же богиня. Несомненна как генетическая, так и семантическая связь между этой богиней-прародительницей скифов и разнообразными изображениями женщин со змеиными (или змееподобными) ногами. Предпринимались неоднократные попытки разделить подобные изображения на две группы — собственно змееногие и фигуры с растительными побегами вместо ног, — однако это можно сделать лишь формально, так как не только растения, но и змей в древности считали порождениями земли. Поэтому, а также вследствие сходства сезонного цикла растений с периодическим сбрасыванием кожи змеями, и те и другие равным образом ассоциировались с идеями жизни-смерти-возрождения. По этой причине женские персонажи с растительными и змеиными чертами можно считать по сути идентичными[46].

М. И. Ростовцев считал образ змееногого божества результатом смешения образов Потнии Терон и полуперсидской Анахиты, делая отсюда вывод, что данная богиня в религиозных представлениях скифов выступала одновременно и как водная, и в качестве покровительницы коней[47]. Отнюдь не случайно вместе с налобниками, на которых представлена змееногая богиня, в убор лошадей, погребенных в курганах Большая Цимбалка и Толстая Могила, входили нащечники в виде стилизованных рыб или семантически тождественных им дельфинов[48].

Свидетельством тому, что на Ближнем Востоке Великое женское божество типа Иштар выступало в качестве покровителя коней, может служить, например, скульптурная голова лошади из хеттской крепости Зенджирли, относящаяся к IX в. до н. э. На ней изображен налобник в виде нагой богини. Предположение о связи конного женского загробного воинства — амазонок — с Великой богиней (о чем мы будем подробно говорить далее) наглядно подтверждается изображением змееногой богини на панцире амазонок, представленных на ряде боспорских пелик (знаменательно, что одна из них найдена в женском жреческом погребении № 1 Старшего Трехбратнего кургана) (Рис. 19).

Относительно происхождения иконографии змееногой богини М. И. Ростовцев предположил, что ее источником является древний ионийский мотив Медузы Горгоны[49]. Это, безусловно, правильно. Однако М. И. Ростовцев, как и многие другие исследователи, объяснял исключительную популярность горгонеев в Скифии (и на Боспоре) тем апотропеическим (то есть способным магическим образом отвращать зло) значением, которое приписывалось им в Греции. На наш взгляд, абсолютно прав Д. С. Раевский, полагающий, что, поскольку «чисто греческая семантика сама по себе не могла обеспечить такой популярности горгонейона у скифов — требовалась еще интеграция в местную мифологию»[50], скифы осмысляли его как изображение своей богини-прародительницы.

Рис. 19. Пелика с изображением змееногой богини на панцире амазонки

Кроме этих примеров, указанных Д. С. Раевским, можно привести еще целый ряд комплексов, подтверждающих его гипотезу. Самым ярким из них является курган Большая Близница. В его погребениях можно найти золотые бляшки и костяные украшения с изображением змееногой богини, бородатой головы, напоминающей ту, которую мы уже видели на бляшках из Куль-Обы, а также горгонеи.

Осмысление туземным населением Боспора изображения Горгоны как своей Великой богини (в ипостаси змееногой богини-прародительницы) тем более вероятно, что Горгона Медуза («Владычица»), как уже отмечалось, первоначально сама была ипостасью Великой богини[51]. Важно отметить, что наиболее яркие черты Медузы Горгоны (которая представлялась некогда владычицей всех стихий)[52] — хтонизм, ассоциация с водой и конями — не менее характерны и для змееногой богини-прародительницы. И тот и другой образы равно связаны со змеями (змееногость или змееволосость, а также змеиный пояс у Горгоны) и с грифонами.

Возможно, неслучайна и связь обоих персонажей с мотивом обезглавливания: судя по явственно прослеживаемым чертам Великой богини в образе Горгоны Медузы и в соответствии с логикой мифологического мышления, некогда Медуза могла обезглавливать сама, как и змееногая богиня, представленная на идентичных бляшках из Куль-Обы, с Тамани и из Херсонеса.

Змееногие персонажи (как женского, так и мужского пола) также часто встречаются на различных этрусских памятниках преимущественно погребального назначения (на фресках погребальных камер, терракотовых урнах, пеплохранилищах и т. д.). Вариативность в изображении пола персонажей такого рода