Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 5

«Разделяя точку зрения Макса Вебера, согласно которой человек – это животное, висящее на сотканной им самим паутине смыслов, я принимаю культуру за эту паутину, а ее анализ – за дело науки не экспериментальной, занятой поисками законов, но интерпретативной, занятой поисками значений». Хотя этот подход не предполагает применения конкретной методологии, он подразумевает выявление смысла в конкретных случаях, как его понимали «туземцы», а на практике это приводит к изучению событий. Гирц цитирует следующую фразу Вебера: «Событием является не то, что само по себе произошло, а то, что обладает смыслом и происходит именно благодаря этому смыслу»[23].

Аргументы Вебера в интерпретации Гирца представляются мне убедительными. Они согласуются с работами других антропологов, таких как Э. Э. Эванс-Притчард, Виктор Тернер и Мэри Дуглас, а также с историей культуры, разработанной Якобом Буркхардтом, Йоханом Хёйзингой и Люсьеном Февром, которые оставили нам образцы исследований, а не теоретические системы. Полагаю, что обращение к этим авторам поможет показать, как случилась Французская революция, не прослеживая четкую причинно-следственную связь, а излагая события таким образом, чтобы описать возникновение революционных настроений – революционного темперамента, который был готов разрушить один мир и построить другой.

Часть первая

Кризис середины столетия (1748–1754)

Глава 1. Война и мир

Глобальные события затрагивали повседневную жизнь Парижа XVIII века лишь мельком и в редких случаях. То немногое, что мы знаем из таких источников, как дневники и полицейские архивы, позволяет предположить, что большинство парижан занимались своими делами, не особо интересуясь международным положением, однако в целом они были осведомлены об изменениях во внешнем мире. Война за австрийское наследство 1740–1748 годов дает возможность изучить, как новости о войне и мире доходили до парижан и как они их воспринимали. История этой войны слишком сложный предмет, чтобы рассматривать его здесь, однако оценить поток информации можно, обратившись к двум взаимосвязанным событиям: битве при Лауфельде, которая стала последним крупным сражением войны, и провозглашению мира в Ахене (фр. Экс-ла-Шапель)[24].

Сражение у деревни Лауфельд близ Маастрихта произошло утром 2 июля 1747 года. Известие о нем впервые поступило в виде двух записок от Людовика XV, который был свидетелем боевых действий, находясь в штабе французского главнокомандующего, маршала графа Морица Саксонского – марешаля де Сакса, как его называли французы. К 12:30 пополудни французы вытеснили из деревни основные силы противника – союзной армии британцев, ганноверцев, гессенцев и нидерландцев под командованием герцога Камберлендского, младшего сына английского короля Георга II. Вскоре после этого Людовик продиктовал свои записки с захваченной территории, и его паж галопом помчался с ними в Версаль. В первой записке, состоявшей всего из нескольких предложений, король уведомлял дофина о победе Франции. Людовик сообщил, что находится в том самом месте, откуда герцог Камберленд командовал войсками неприятеля несколькими часами ранее, и в заключение высмеял бахвальство предводителя противника, обещавшего съесть свои сапоги, если он не победит французов: «Полагаю, герцог сей весьма расстроен. Не знаю, что он теперь будет есть»[25]. Вторую записку Людовик адресовал королеве, приняв более официальный тон: «День Пресвятой Девы [2 июля, праздник Посещения Елизаветы Пресвятой Девой Марией] был для нас предельно благоприятен. Все наши удары настигли еретиков. Я только что одержал полную победу над своими врагами»[26]. Записки были доставлены в Версаль в два часа ночи 5 июля, а несколько дней спустя их копии распространялись по Парижу.

Вскоре после этого поступили сообщения из армии. Первое из них, также датированное 2 июля, содержало список потерь на 16 страницах – в нем перечислялись зарубленные саблями, застреленные, растоптанные и покалеченные офицеры, – причем это был лишь первый из нескольких циркулировавших списков, каждый из которых выглядел менее триумфально, чем предыдущие. В ряде несколько сбивчивых и противоречивых сообщений излагались подробности боевых действий. В одном из них, датированном 3 июля и отправленном с курьером из близлежащего лагеря в Тонгресе, описывались две неудачные атаки на основные силы вражеских батальонов, за которыми последовала третья, вынудившая Камберленда отступить из деревни посреди «ужасной резни». Тем не менее противник отошел в полном порядке, а потери, согласно прозвучавшим оценкам, были примерно одинаковыми с обеих сторон: от 7000 до 8000 убитыми и 5000 ранеными. Во втором сообщении, написанном 5 июля, эта информация была подтверждена. В третьем сообщении, без даты, содержалось больше подробностей, с акцентом на мастерском командовании де Сакса, а из четвертого сообщения следовало, что противник перегруппировался, заняв столь сильные позиции под Маастрихтом, что летняя кампания не может быть продолжена, хотя французы затем осадят Берген-оп-Зом[27].

В официальном отчете о битве, напечатанном с монаршего соизволения и датированном 13 июля, она трактовалась как славная победа, одержанная королем. К тому времени парижане уже знали, что атакой руководил маршал де Сакс, а не Людовик XV, к тому же у них были основания скептически отнестись к официальному сообщению о потерях (10 000 человек у противника и 5000 у французов), поскольку в Париж уже стали поступать франкоязычные газеты, издававшиеся за пределами Франции, а в них события излагались совершенно иначе. Например, в Gazette d’Amsterdam («Амстердамской газете») французы рассматривались в качестве неприятеля, поскольку в 1747 году Республика Соединенных Провинций отказалась от своего нейтралитета в войне и перешла на сторону Великобритании. В своих первых донесениях о сражении при Лауфельде амстердамское издание подчеркивало тяжесть потерь Франции и сильную позицию войск союзников под защитой пушек Маастрихта, не указывая, кто выиграл сражение. Парижский корреспондент газеты сообщал, что французы заявили о победе, однако в более поздних материалах это утверждение оказалось поставлено под сомнение – и как, спрашивается, можно было установить победителя и проигравшего? «Амстердамская газета» признавала, что французы заняли поле боя, но уточнялось, что, по некоторым данным, они не выиграли битву. Англичане сообщили о 4000 убитых и раненых, в отличие от 10 000 у французов. Союзники захватили девять знамен и семь штандартов, а французы – только два штандарта. Количество захваченных пушек и барабанов также было в пользу союзников, которые к тому же заняли настолько выгодную позицию, что блокировали продвижение французов и угрожали контратакой в любой момент. При взгляде из Амстердама результат сражения был неоднозначным, и в некотором смысле все выглядело так, будто верх взяли союзники[28].

Полицейские осведомители отмечали, что в Париже широко читаются иностранные газеты, а некоторые горожане – те, у кого было достаточно денег и свободного времени, чтобы посещать кафе, – сомневались в официальном заявлении о победе французов[29]. Полиция прилагала все усилия, чтобы отслеживать общественное мнение, а также пыталась влиять на него, распространяя в кафе бюллетени о ходе войны и спонсируя собственных газетчиков[30]. Однако в разговорах в кафе в ход шли и другие источники – не только нидерландские газеты, но и письма людей, находившихся поблизости от места событий. В первых письмах о сражении при Лауфельде, поступивших 11 июля, говорилось, что французы потеряли вдвое больше людей, чем союзники. Согласно полицейским отчетам о разговорах в кафе, эти потери воспринимались как тяжелая плата за то, что французы заняли поле боя: «То есть, по их мнению [комментаторов в кафе], мы выиграли поле боя, а они выиграли битву»[31]. Парижский адвокат Эдмон-Жан-Франсуа Барбье писал в своем дневнике в июле: «Двор и город были недовольны этим сражением, результатом которого стало лишь поле боя ценой гибели более шести тысяч человек»[32].

Установить, кто оказался победителем, было непросто не только в случае битвы при Лауфельде. То же самое касалось и всей Войны за австрийское наследство. Парижане уделяли особое внимание боевым действиям к северу от границ Франции, в Австрийских Нидерландах. Происходившие здесь события соответствовали той разновидности