Цена разрушения - Адам Туз Страница 39

Её слова, простые и лишённые пафоса, подействовали сильнее любых стратегических выкладок. В зале снова воцарилась тишина, но теперь иного качества — вдумчивая, тяжёлая. Лев видел, как на лицах людей происходит внутренняя борьба: страх перед грандиозностью задачи боролся с гордостью, усталость — с пробуждающимся азартом первооткрывателей.

Поднялся Фёдор Григорьевич Углов, его суровое, аскетичное лицо было непроницаемым.

— Технический вопрос, Лев Борисович. Эти очистные сооружения, продкомбинат… Кто будет всем этим управлять? Мы, медики, в этом не сильны. Создадим новую бюрократию, которая заест сама себя.

— Мы создадим управляющую компанию, — немедленно ответил Лев, предвидя этот вопрос. — Со смешанным руководством. Научно-медицинскую стратегию будем определять мы. Оперативное, хозяйственное управление — приглашённые инженеры, технологи, экономисты под нашим общим контролем. Модель — как у нас работает сейчас с Крутовым и его цехом. Мы ставим задачу: «Нужен аппарат, дышащий как лёгкие». Он и его инженеры находят техническое решение. Так будет и здесь. Мы ставим задачу: «Нужна вода с такими-то параметрами». Инженеры-экологи проектируют очистные.

Обсуждение длилось ещё два часа. Были жаркие споры, сомнения, вопросы о тысячах деталей. Но постепенно, неумолимо, общее настроение начало меняться. Гигантская, пугающая задача начала дробиться на понятные, хотя и невероятно сложные, подзадачи. Энтузиазм Жданова, прагматизм Кати, железная логика Льва делали своё дело. Когда Лев, уже в конце, поставил на голосование вопрос о принятии плана «Здравница» за основу для дальнейшей детальной проработки, против выступили лишь несколько человек. Большинство, устало и торжественно, подняли руки.

«Казарма» — выживающая, аскетичная, военизированная — в этот день официально начала мучительную, многолетнюю метаморфозу. Она начала превращаться в «Университет здоровья». Лев, наблюдая за голосованием, чувствовал не триумф, а огромную, давящую тяжесть. Он только что убедил своих людей взвалить на себя ношу на десятилетия вперёд. Он перевёл их на новый уровень ответственности. И теперь отступать было некуда. Путь вперёд был единственным путём. И он вёл через стройки, интриги, борьбу за ресурсы и бесконечное преодоление — уже не врага на поле боя, а инерции самой жизни.

Конец августа принёс с собой первые предвестники осени — сухой, прохладный ветер с Волги, уносящий летнюю духоту, и жёлтые пряди в ещё зелёной листве ив. Берег в их любимом месте, чуть в стороне от причалов «Ковчега», был пустынен. Вода, тёмная и холодная на вид, лениво плескалась о песок, отражая багровеющее небо заката.

Лев сидел на складном стуле, курил папиросу и смотрел на широкую, вечную реку. Рядом, на расстеленном пледу, Катя что-то тихо рассказывала Андрею, который, заворожённый, следил за поплавком своей удочки. Тот же берег, тот же ритуал, что и в мае. Но всё было иным.

Тогда это была передышка, глубокий, осознанный покой после долгой войны. Теперь покоя не было. Была усталость, прошитая стальными нитями новой, гигантской ответственности. Тишина была не мирной, а зыбкой, временной — тишиной перед новым сезоном битв, которые предстояло вести на чертёжных столах, в кабинетах министерств и на строительных площадках.

— Пап, — неожиданно спросил Андрей, не отрывая глаз от поплавка. — А теперь самые главные — мы?

Лев обернулся, встретившись с взглядом сына. Семилетние глаза, ещё чистые, но уже впитывающие всю сложность мира взрослых.

— Что значит «самые главные», Андрюша?

— Ну… тебе дали самую большую звезду. И все тебя слушаются. И дядя Сашка, и дядя Миша, и все врачи. Значит, ты теперь самый главный. И мы — самые главные?

Лев затянулся, выпустил дым, который ветерок тут же разорвал и унёс. Он посмотрел на огни «Ковчега», уже зажигавшиеся в наступающих сумерках. Огни не просто корпусов — а будущих институтов, очистных, школ. Целого мира, который он обязался построить.

— Нет, сынок, — тихо сказал он. — Самые главные — это не люди. И даже не команда, хотя без неё — никуда. Самые главные — это идея. Идея о том, что можно жить иначе. Здоровее. Сильнее. Справедливее. Что можно не просто лечить болезни, а не давать им вообще появиться. — Он помолчал, подбирая слова, которые мог бы понять ребёнок. — Мы с мамой, дядей Сашкой, всеми, кто там работает… мы — хранители этой идеи. Как… как рыцари, которые охраняют очень важный, волшебный источник. Источник здоровья. Наша работа — беречь его, чтобы он не иссяк, и чтобы как можно больше людей могли из него пить. Быть главным — это не значит приказывать. Это значит нести самый тяжёлый груз ответственности за этот источник. Понимаешь?

Андрей слушал, серьёзно хмуря брови. Потом кивнул, не уверенный, что понял до конца, но уловивший суть.

— А груз, он очень тяжёлый?

— Очень, — честно ответил Лев. — Но он того стоит.

Катя положила руку ему на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым.

— Леша скоро будет дома, — тихо сказала она, как будто продолжая их разговор. — К ноябрю-декабрю, как писали. Представляешь?

Лев представил. Представил, как в эти ворота въедет машина, и из неё выйдет не призрак из прошлого, а живой, постаревший, поседевший, но живой Леха. Генерал-лейтенант. Дважды Герой. Человек, прошедший свою, тайную войну. И ему нужно будет показать не просто уцелевший «Ковчег», а этот новый, растущий, пульсирующий амбициями организм. Дом, который стал сильнее. Крепость, которая превращается в город.

— Представляю, — выдохнул он. — Нужно будет многое ему объяснять.

— Он поймёт, — уверенно сказала Катя. — Он ведь наш. Он из той же глины.

Они замолчали, слушая ветер и воду. Закат догорал, оставляя на западе багровую полосу, как незаживающий рубец. Впереди было всё: титаническая стройка «Здравницы», неизбежное встраивание в механизмы холодной войны через спецпрограмму Берии, возвращение Леши с его грузом, бюрократические битвы за каждый кирпич и каждый рубль. Груз знания о будущем, который Лев не мог никому передать, — знание о болезнях вождей, о грядущих кризисах, о том, как хрупок мир, который они пытаются построить.

Но глядя на тёмную воду Волги, чувствуя тепло руки Кати и видя профиль сына на фоне огней «Ковчега», Лев Борисов не чувствовал страха. Была усталость. Глубокая, костная. Была тяжесть, вдавливающая в землю. Но под ней — та самая твёрдая, незыблемая уверенность, которую он обрёл ещё в мае. Путь был определён. Он был страшен, почти невероятен по сложности. Но это был единственный путь, который имел смысл. Путь строителя. Путь хранителя. Путь вперёд.

Он потушил папиросу,