Цена разрушения - Адам Туз Страница 38

Он обернулся, взял указку и ткнул ею в центр схемы — знакомый силуэт главного корпуса.

— «Ковчег» сегодня — это гигантская репарационная мастерская. Мы принимаем сломанных войной людей и пытаемся вернуть их к жизни. Это необходимо. Это наша святая обязанность. Но что дальше? Мы вылечим этого бойца, протезируем ему ногу, вернём дыхание… А потом отправим его назад — в бараки без канализации? На работу на вредном производстве? В город с воздухом, отравленным дымом заводских труб, и водой из загрязнённой реки? И тогда через пять лет он вернётся к нам — с язвой желудка, с хроническим бронхитом, с отравленной печенью. Мы будем снова и снова латать пробоины в тонущем корабле, вместо того чтобы не допустить его потопления.

Он отложил указку и начал медленно обходить стол, глядя в лица своих соратников.

— Поэтому наш новый статус — Всесоюзного центра — это не просто повод для гордости. Это инструмент. Инструмент для создания принципиально иной модели. Модели «Здравницы». Суть её проста: чтобы лечить человека, нужно вылечить среду, в которой он живёт. Здоровье — это не просто отсутствие болезни. Это качество воздуха, которым он дышит. Воды, которую он пьёт. Пищи, которую он ест. Пространства, в котором он двигается и отдыхает. Социальных связей, которые его поддерживают.

Лев вернулся к схеме, указка заскользила по новым контурам.

— Значит, наша работа теперь выходит за стены операционных и лабораторий. Вот здесь, к северу от существующих корпусов, — проектируем и строим кардиологический и неврологический институты. Не просто отделения — исследовательские клиники, где лечение и наука будут единым целым. Здесь, на берегу, — собственные очистные сооружения замкнутого цикла. Чтобы вода, которую пьют наши пациенты и сотрудники, была эталонной чистоты. Здесь — продовольственный комбинат нового типа. Он будет использовать не только традиционное сельское хозяйство, но и технологии нашего ОСПТ — гидропонику, биосинтез белка. Чтобы контроль над качеством пищи начинался не на кухне, а на стадии сырья.

Он переводил указку дальше, на зоны, обозначенные зелёным.

— Жилые кварталы для сотрудников и длительно лечащихся пациентов с обязательными зелёными зонами, спортивными площадками, местами для отдыха. Школа-интернат для одарённых детей, в первую очередь — детей наших сотрудников и тех, кого мы возвращаем к жизни. Чтобы талант не угасал. Мы строим не министерство здравоохранения в миниатюре. Мы строим экосистему. Экосистему здоровья. Где каждый элемент — от работы инженера на очистных до урока в школе — работает на одну цель: создание здорового, сильного, продуктивного человека.

Зал замер. Затем поднялся гул — сначала изумлённый, потом нарастающий, переходящий в шум обсуждения. Первым поднялся Юдин. Его лицо, обычно выражающее скептицизм или ярость, сейчас отражало недоумение и даже некоторую обиду.

— Лев Борисович… я прошу прощения, — начал он, и его громовой голос перекрыл гул. — Я, как и все, преклоняюсь перед тем, что вы сделали. Но позвольте спросить, как хирург, который тридцать лет держит в руках скальпель, а не чертёжную линейку: мы кто? Мы — врачи. Физиологи. Химики. Микробиологи. Нас учили оперировать, ставить диагнозы, синтезировать лекарства. А вы сейчас предлагаете нам стать… кем? Прорабами? Агрономами? Градостроителями? Где, скажите на милость, мы возьмём на это силы? У нас уже сейчас персонал работает на износ, а вы говорите о каких-то школах и очистных! И где ресурсы? Финансирование, которое нам пообещали, — это капля в море для таких фантазий!

Возражение было жёстким, прямым и выражало мнение многих. Лев не стал его прерывать. Он дал Юдину высказаться, а затем, когда тот, побагровев, умолк, спокойно ответил:

— Вы спрашиваете, где силы, Сергей Сергеевич. Я отвечу: они — здесь. В этом зале. Силы — это не только мускулы и выносливость. Это — способность мыслить системно. Разве Николай Иванович Вавилов, чьё имя вы уважаете, был просто «ботаником»? Он был стратегом продовозольственной безопасности целой страны. Он думал не об одном колоске, а о генофонде всей планеты. Мы прошли тот же путь. Сначала мы были «просто врачами», спасавшими отдельных раненых. Потом мы стали стратегами военно-полевой медицины, спасавшими армии. Теперь логика истории и доверие государства выводят нас на новый уровень — уровень стратегов безопасности человеческой жизни как таковой. Да, это требует новых знаний. Мы будем привлекать инженеров-экологов, агрономов, архитекторов. Но мозгом, сердцем и волей этого проекта будем мы. Потому что только врач понимает, что именно убивает человека в «нездоровой среде». А где взять ресурсы? — Лев сделал паузу. — Ресурсы — это наш новый статус. Это обещанное финансирование. Это право первоочерёдного обеспечения. И самое главное — это политическая воля, которая стоит за всем этим. Нам дали все полномочия и власть. Ограниченную, под присмотром, но все же. Использовать это нужно максимально.

Слово взял Жданов. Он сидел, откинувшись на спинку стула, заложив ногу на ногу, и на его лице играла сложная, философская улыбка.

— Сергей Сергеевич по-своему прав, — сказал он мягко. — Его возмущение — это возмущение мастера, которого отрывают от любимого, отточенного годами станка и ведут на стройку целого завода. Это естественно. Но он же и неправ. Потому что станок, каким бы прекрасным он ни был, не может производить здоровье в отрыве от контекста. Лев Борисович предлагает нам не бросить свои скальпели и микроскопы. Он предлагает поднять голову от них и увидеть целую фабрику здоровья, которую мы можем построить вокруг них. Это… страшно. Непривычно. Но логично. Это эволюция, от клетки — к организму. От организма — к экосистеме.

Затем поднялась Катя. Она не встала, просто положила руки на стол, и её тихий, но чёткий голос заставил прислушаться.

— Я отвечу на вопрос о силах, — сказала она, глядя прямо на Юдина. — Силы — это мы. Эта команда. Которая прошла ад блокад, эпидемий и фронтовых поставок. Которая этим летом, когда нам урезали пайки на семьдесят процентов, не разбежалась и не запаниковала. Которая из ничего, из опилок и лампочек со «Светланы», создала систему, которая спасла десять тысяч человек от голода. Если мы смогли это — мы сможем и всё остальное. По кирпичику, по трубе, по саженцу. Мы не будем делать всё сами. Мы будем ставить задачи, искать специалистов, контролировать. Но дух, стержень этого всего — будет наш. «Ковчеговский». Потому что иначе — зачем всё это? Чтобы просто стать ещё одной бюрократической конторой с вывеской «Всесоюзный центр»? Нет. Мы будем строить будущее. То, в котором наши дети, — она на