Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 35

политической антропологии, а именно «вождество», полностью отвергая «союзы племен», ставя под сомнение «племя» и делая исключение для «военной демократии», но не как этапа, а как одного из путей государствогенеза. Главное у А.Ю. Дворниченко, что он полностью воспринял современные веяния в политической (социокультурной) антропологии, предусматривающие возможные, альтернативные государству вообще, пути развития. Впервые в концентрированном виде эти взгляды были изложены им в специальном сборнике «Альтернативные пути к цивилизации», в отзыве на статью Р. Карнейро в этом же сборнике, «патриарха» политической антропологии, на которую в основном и опирается исследователь. Он пытается доказать, что в домонгольской Руси государства не было вообще, так как от первобытности она прошла путь через «вождество» (формирование которого завершил только Владимир I) к городам-государствам с гражданской общиной в качестве базиса. А поскольку полис — не государство, то Русь как бы «перешагнула» (или миновала) государственную форму существования. При этом ученый даже находит объяснение этим фактам, как и для Греции, в природно-географическом факторе.

Но, во-первых, исходя из характеристик «вождества», «сложного вождества» (или «компаундного» и «консолидированного», по современной терминологии Р. Карнейро, принимаемой А.Ю. Дворниченко) и «раннего государства» в политической антропологии, держава Владимира I имеет признаки именно последнего этапа государствогенеза, при этом как «сущностные», так и «внешние». А именно: территориальное деление; профессиональный аппарат управления и внутреннего принуждения (хотя бы та же самая дружина); налоги-дань. Лишь право только начало переходить с санкции церкви в руки государства. «Внешние» признаки также налицо: монументальное строительство, в том числе целых городов (Белгород, Василев и др.) и протяженных пограничных линий, грандиозные переселенческо-интегративные мероприятия, принятие мировой религии, начало выработки государственной идеологии, принятие письменности. Главный же сущностной признак «вождества» — реципрокность в отношениях власти и народа — заменяется отношениями типа «господство — подчинение», и лишь между князем и дружиной они сохраняются на весь киево-русский период (правда, не повсеместно).

Во-вторых, полисы не считаются государством далеко не всеми исследователями. Некоторые, наоборот, подчеркивают, что в древности только они и были подлинными — правда, «ранними» — государствами. По их мнению, именно полисы (а также близкие к ним средневековые «коммуны») были истинными государствами древности и Средневековья в силу полной отстраненности от административных постов личностно-родственного фактора. В то же время со стороны А.Ю. Дворниченко имеются и частные замечания в адрес характера восприятия и репродукции некоторых понятий политической антропологии. В частности, понятие «потестарности» вряд ли устарело, так как оно не только использовалось в позднесоветской науке в качестве «отдушины», но и активно разрабатывается и в последние годы, причем как раз в Петербурге. Стоит упомянуть хотя бы специально посвященную этому феномену коллективную монографию «Потестарность». Следует отдать, впрочем, должное А.Ю. Дворниченко в том, что частота упоминания этого термина в литературе со временем действительно снижается, причем даже в петербургских изданиях, где он был наиболее принят.

В целом можно констатировать, что данный автор, создавший в свое время совместно с И.Я. Фрояновым концепцию городов-государств на Руси, видоизменил ее первоначальное звучание. Если у И.Я. Фроянова на первом месте стоят «общинность», «народность», федерализм общественного строя Древней Руси, наличие здесь в XI–XII вв. конгломерата городов-государств доклассового уровня (то есть, по сути, этапа поздней первобытности), то его бывший соратник сейчас принципиально отрицает саму возможность этого. По его мнению, «вождества» IX–X вв. этапа поздней первобытности трансформировались не в государство (или даже конгломерат городов-государств), а в аналог, общественную альтернативу государству, стоящую выше уровня первобытности. То есть Русь была уже частью цивилизации, но безгосударственной. В связи с этим несколько нетрадиционно можно трактовать его фразу: «Государство или есть, или его нет, и есть нечто иное». Речь идет не об этапах процесса государствогенеза, а о наличии негосударственного типа социально-политических образований — политий, синхростадиальных раннему или даже зрелому государству. Насколько соответствует «духу» политической антропологии четкое и однозначное обозначение одной грани, разделяющей «негосударство» и «государство» в процессуалистском понимании, мы уже говорили, отвечая на замечания другого последователя И.Я. Фроянова — А.В. Майорова. «Горизонтальное», синхростадиальное группирование общественных организмов по такому принципу (государство — негосударство) вполне соответствует духу некоторых современных тенденций развития этой науки.

В докторской диссертации А.В. Майорова, защищенной в Санкт-Петербургском госуниверситете в 2004 г. и базирующейся на его ранее опубликованной монографии, «общинная» теория И.Я. Фроянова представлена еще в классическом варианте, а положения политической антропологии используются выборочно и несистемно. Вторая его монография, как и цикл последних статей, посвящена этногенетической, в меньшей степени источниковедческой (комплексный анализ) проблематике и относится в основном ко второму направлению, подчиненно — к третьему.

В.В. Пузанов формально также относится к сторонникам «общинно-городовой» теории И.Я. Фроянова, поскольку считает государство на Руси федерацией городов-государств, по крайней мере, для «раннегосударственного этапа» (в отличие от своего учителя, он выборочно воспринимает и отчасти даже развивает политико-антропологическую терминологию государствогенеза). Насколько адекватно — вопрос другой. Ссылки на работу Х.Дж. Классена и П. Скальника (Классен, Скальник, 1978), да и других авторов этого же периода имеются. Другое дело, что с тех пор эти положения получили свое дальнейшее развитие. Впрочем, среди отечественных (да и зарубежных) русистов системное восприятие данных теорий практически отсутствует. Даже Е.А. Мельникова, критике работ которой весьма значительное место посвящает В.В. Пузанов, восприняла (что, впрочем, и логично) лишь элементы политико-антропологических теорий государствогенеза.

Вопрос в том, предлагается ли автором новая концепция, по сравнению с работами И.Я. Фроянова, или происходит развитие старой? Скорее всего, можно отметить последовательное применение классического варианта концепции «городов-государств (волостей)» к конкретным реалиям XI–XIII в. (до 1113 г.) и попытку применить некоторые сущностные моменты политико-антропологической теории государствогенеза к более раннему периоду IX — начала XI в. Это связано с тем, что В.В. Пузанов дает однозначную характеристику только государству, пусть и раннему, как «федерации земель», оформившейся к середине XI в. Раннее государство в этой форме начало формироваться с конца X в. С другой стороны, исследователь считает возможным говорить о «первоначальном раннегосударственном ядре» в Среднем (Киевском) Поднепровье после завоевания этой территории «Северным суперсоюзом племен» под гегемонией варягов (норманнов). Наконец, он считает, что раннее государство в форме городов-государств трансформировалось из «союзов племен» с конца второй трети X в. до Владимира Мономаха.

Впрочем, это противоречие вполне объяснимо (что и делает сам ученый) с учетом «асинхронности политогенеза» в разных частях восточнославянского мира, что абсолютно верно, в том числе и с точки зрения нашей теории выраженной региональной разнотипности и стадиально-хронологической неодновременности (что, как ядро нашей концепции, В.В. Пузанов правильно уловил — один из немногих). Другое дело, что вряд ли исходя из контент-анализа источников, в котором, по В.В. Пузанову, уже зарождается «ранняя государственность» в некоторых из «славиний», которые он