Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 36

Безусловно, в традициях политической антропологии, хотя и не только этой науки (чего не было у И.Я. Фроянова), подчеркивается «этапность» данного процесса. Весь потестарно-политический его этап на Руси (как и мы, он начинает его с середины X в., но заканчивает позже — в конце X в. и середине XI в.) В.В. Пузанов разделяет на три сменяющие друг друга и различающиеся по «стадиям интеграции» типа «суперсоюзов племен». Каждый из них — поступательный шаг в развитии от простых «вождеств» — союзов племен к «раннему государству». Но здесь не учтены принципы полилинейности, возвратности процессов и самоценности каждого этапа государствогенеза. По сути, все три «стадии интеграции» вместе составляют ту грань между «вождествами» и ранней государственностью, наличие которой автор, вслед за некоторыми (но не всеми) представителями политической антропологии, отрицает.

Вопрос о «грани» у В.В. Пузанова связан с признаками государства, которыми он правильно считает «триаду» (территориальное деление, профессиональный аппарат власти и внутреннего принуждения, а также налоги) плюс переход права в руки аппарата власти. Ссылки на разных современных авторов не нужны, ибо понятие «триада» принадлежит к классической марксистской теории государства, изложенной еще Ф. Энгельсом в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». На переход же права (в разных его формах, в том числе и не кодифицированного) в руки аппарата власти и создание суда как ее специализированного органа в качестве почти обязательного признака раннего государства указывает еще Х.Дж. Классен для всех изученных им (числом 21) ранних государств всех частей света (Klaessen, Skalnik, 1978). Другое дело, что кодификация права связана с письменной традицией и появляется часто позднее других признаков государства (на Руси она затянулась на весь XI в. и часть XII в.).

Делая правильный вывод о реальной асинхронности появления этих четырех признаков государственности (и тем более неадекватности их отражения в источниках), В.В. Пузанов почему-то останавливается только на одном — территориальном делении. Он не первый, кто делал так, в силу Источниковой очевидности этого признака. Отметим дискуссию, где кочевническим «государствам» отказывали в праве так называться (остальные два элемента «триады» у них были) из-за его отсутствия, то есть они были организмами высокоразвитыми, но «демосоциальными» по природе, при том что государство должно быть «геосоциальным» (Семенов, 1982.

С. 53–57). На самом деле, если считать именно эти признаки государства за сущностные, ведущие (имеются еще и вторичные, часто более заметные в источниках, включая археологические), то проблем с очередностью их появления не возникает[67]. Разумеется, сложившемуся раннему государству должны быть в разной степени развитости присущи все элементы «триады», а также и «правовой» элемент, но возникать они могут в разных регионах в разной последовательности. Еще Л.Е. Куббель, опираясь на работы многих специалистов по регионам, выделил минимум три варианта перехода к крайнему государству с разными типами «асимметрии»: Западная и Восточная Европа, Тропическая Африка.

Что же касается самого переходного между «вождествами» и «ранним государством» потестарно-политического этапа государствогенеза, то он, как и все остальные, не является чем-то аморфным (для Руси, по крайней мере), где, скажем, до середины его преобладают потестарные, а с середины — политические процессы. Это не сознательное постепенное строительство государства, без критериев и откатов назад (такого даже в теории политологии не бывает), для достижения какой-то безотносительной к личностным и групповым интересам цели. Каждый этап — самоценен, имеет фазу (стадию) становления, расцвета (или стабильного развития) и кризиса (переходная фаза). Он имеет свои ярко выраженные, особенно на средней фазе, потестарно-политические структуры, аналогов которым нет ни на этапе «вождеств» (позднепотестарном), ни «ранних государств» (раннеполитическом). В этом принципиальное отличие той «этапности», которая постулирована в нашей монографии.

Вызывает сомнение и скорость интеграции: «Северный суперсоюз» прошел все три ее стадии, по сути, за 20 лет (с 860-х гг. до 880-х гг.). Если «стадия» — не фантом, не плод творческого воображения, то хотя бы одно поколение она должна продержаться, чтобы выработать присущие ей структуры с функциями и мифологическим их обоснованием. Если все же, при всем традиционализме первобытного общества даже на этапе ломки, признать быструю смену «стадий» за факт, то где и как это отражено в источниках? Есть деятельность князей, положение мужей-наместников и т. д. Археология при всем желании (а В.В. Пузанов в ее возможностях часто, когда не сам опирается на ее данные, сомневается) столь узкую хронологию дать не может.

В то же время, если «Северный суперсоюз» во главе с норманнами (варягами-русью) к моменту завоевания им Киева (882 г.) был уже на 3-й стадии интеграции и начал там формировать ядро ранней государственности, то что (какая стадия) занимает оставшиеся 100 лет до начала формирования (по В.В. Пузанову) самого раннего государства? Или оно уже «стало есть» в 882 г. и лишь территориально расширялось, завоевывая иные «суперсоюзы» 1-й и 2-й стадий? Тогда к чему речь о начале трансформации «союзной» системы в систему городов-государств самое раннее лишь в «конце второй трети» X в., а о завершении — в середине XI в., а то и позже? В книге В.В. Пузанова присутствуют деятельность личностей, походы, а не конкретная структура или процессы развития «суперсоюзов». Точнее, процесс указан, но это исключительно процесс завоевательных войн, перемежающийся мифологизацией как средством легитимации его результатов. У И.Я. Фроянова субъектом завоеваний выступала Полянская община, у В.В. Пузанова — переместившийся на юг «Северный суперсоюз». Не ограничивая Русь, этот ученый, по сути, вновь универсализирует «военный путь» политогенеза, чем еще раз отступает от полилинейности, присущей политической антропологии (один из ее истоков — неоэволюционизм).

Выдвинутая им «теория завоевания» далеко не нова как в целом, так и для Руси в частности (Н.М. Карамзин, например). В форме «теории насилия» ее постулировал немецкий философ Е. Дюринг, в полемике с которым Ф. Энгельс выдвигал тезис о наличии военного («германского») пути политогенеза, но в качестве лишь одного из трех возможных путей (плюс «римский» и «афинский»). Чуть позднее «теория завоевания» формулируется Д. Гумпловичем (1895; 1899) и Ф. Оппенгеймером (1908). Существовала эта теория (но далеко не как господствующая) и в рамках политической антропологии: укажем двух авторов — Р. Карнейро и Дж. Хааса, причем в дальнейшем от ее универсализации они отказались.

Рациональное зерно теории в том, что для государства, в отличие от «вождества», обязательна возможность применения внутреннего насилия, отношения между аппаратом власти и «обществом» по принципу «господство — подчинение», а они проще всего (хотя и далеко не всегда) создаются при завоевании. Кроме того, войны (однако скорее «грабительские», чем