Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков Страница 34

5. Историографические тенденции начала XXI в

Отметим наличие, по нашему мнению, трех главных направлений в развитии исторической мысли в сфере древнерусского государствогенеза.

Первое направление: сохранение и развитие «концептуального» подхода, причем как с преобладанием «индуктивных» методик (при привлечении и методологии, и понятийного аппарата политической/социокультурной антропологии), так и «дедуктивных» — с помощью подведения под готовую теорию новых доказательств и фактов. Условно это направление, по цели исследований, можно назвать также «структурно-процессуальным».

Второе направление: «этногенетическое», в котором также можно выделить два подхода. Первый — традиционный, когда дается максимально широкий критический (или даже «гипер-критический») обзор предшествующих теорий, а затем выдвигается новая теория (чаще «новая» — хорошо забытая старая) происхождения «руси». Второй связан либо с попыткой введения в оборот ранее не использовавшихся для этих целей источников, либо с анализом известных источников с помощью новых методик (компаративистских, статистико-комбинаторных).

Третье направление: конкретно-историческое, источниковедческое, с ограниченным кругом выводов, где процесс исследования, развития методологии источниковедения является самоцелью и базой для дальнейших исследований.

Во всех трех направлениях идеологический аспект присутствует в силу того, что они неизбежно имеют дело с письменной или устной традицией, отраженной в источниках. Однако если, например, в третьем направлении развитие представлений о власти, идеальном правителе и происхождении народа является самоцелью, то в первом и во втором это отправной пункт для социополитических или этногенетических реконструкций (или, максимум, входит в структуру власти как форма ее идеологического обоснования, легитимации).

В итоге грани между направлениями могут быть достаточно прозрачными, так как сторонники той или иной «концепции» используют в исследованиях конкретные источники и методы, а также имеют обычно и свою точку зрения на этногенез «руси», хотя и не считают его главной целью, проблемой и предметом изучения. Кроме того, практически все исследования объединены таким «модным» в XXI в. и действительно перспективным направлением (или «подходом», «методологией»), как компаративизм. Правда, некоторые исследования подходят к нему системно и органично, а некоторые чисто формально, поверхностно. Это можно отнести и к понятийно-терминологическому аппарату такой науки (или междисциплинарного направления, если применять его к конкретной истории), как политическая (социокультурная) антропология. В некоторых случаях она используется в качестве методологической основы, системно и последовательно, в других — выборочно, эпизодически, так сказать, на поверхностном, «терминологическом» уровне.

Тем не менее по целям исследования тех или иных авторов конкретные работы или группы работ (сборники) можно отнести к одному из трех преобладающих направлений, в рамках которых мы и представим их краткий обзор.

В составе первого («концептуального») развития историографии древнерусского государствогенеза за последние годы не возникло ни одной новой теории. Продолжали разрабатываться (в том числе новыми авторами и с использованием новых подходов и методик) три основные теории, возникшие ранее.

Теория первая. Создатель концепции «дружинности» А.А. Горский несколько трансформировал ее в сторону «смягчения», указывая на то, что хотя правящая элита на Руси практически с VI–VIII вв. и до XII в. состояла исключительно из дружины (при этом отрицается «народовластие» и наличие власти у «земского боярства»), но вводить термин «дружинное государство» не следует. При этом, как уже говорилось выше, он критикует за излишнюю, как он считает, категоричность и однозначность в этом вопросе Е.А. Мельникову, Н.Ф. Котляра и автора этих строк. Исследователь абсолютно прав, когда утверждает, что характер государства определяется не только «типом организации в нем элитного слоя», но комплексом признаков. В то же время технически невозможно каждый раз вместо названия формы государственности, пускай и условного, приводить полный список ее характеристик. Да и сам А.А. Горский иного, но также короткого названия не предлагает.

Парадоксально, но аналогичный тип критики не только термина, но и идеи «дружинного государства» прозвучал ранее и со стороны сторонников концепции «общинного государства». Бесспорно, что «дружинное государство» даже близко не является универсальной формой не только «ранней», но и ей предшествующей варварской государственности. Оно вовсе не эквивалент «военного» («германского», по Ф. Энгельсу) пути политогенеза и в понятийном аспекте гораздо уже последнего (Пузанов, 1996. С. 161)[66]. Впрочем, эта группа историков, как бы при взгляде со стороны, самого А. А. Горского к противникам данной идеи отнюдь не относит. Также сближает позиции сторонников этих двух, по сути взаимоисключающих, концепций («дружинной» и «общинной») общее отрицательное отношение к «имперской» идее применительно к Киевской Руси. Идея эта, как указывает В. В. Пузанов, была предложена Е.А. Мельниковой (или параллельно с ней В.П. Даркевичем в 1994 г., вслед за К. Марксом) и активно постулируется в нашей монографии. Впрочем, здесь, как и в случае с «дружинным государством», оппоненты нанесли удар не по первоисточнику идеи (нельзя же, в самом деле, считать за таковую случайную, хотя и красиво звучащую фразу К. Маркса — «империя Рюриковичей»). Но первоисточник (для славян) — это работы В.Д. Королюка еще начала 70-х гг. XX в., который считал создание многонациональных и многоукладных «империй» почти обязательным, четвертым этапом развития «славянской государственности» (пример — Великая Моравия при Святополке, державы Святослава Игоревича, Болеслава Чешского, Болеслава I Храброго в Польше, Крутого и Готшалка у полабов) (Королюк, 1972а. С. 20–23).

Если А.А. Горский утверждает, что Русь была ближе не к империи, а к моноэтничным государствам, то сторонники «общинной» концепции признавали на определенном этапе развития «имперский» характер Руси, но считали его скорее тормозом развития феодальных отношений, в результате более медленных, чем в «моноэтничных Швеции и Норвегии».

Теория вторая. Дальнейшее развитие имеет в XXI в., получив неожиданную «поддержку» если не по сути, то в понятийно-терминологическом аппарате политической антропологии, теория городов-государств — общин. Ее разрабатывает сейчас ряд учеников И.Я. Фроянова, поскольку сам ученый, продолжая научную деятельность, отошел от киево-русской проблематики, считая (по его собственному выражению), что он все сказал в этой сфере. При этом его последователи почерпнули в политической антропологии (сам он к этой науке отношения не имел) разные идеи и методологические постулаты.

Так, В.В. Пузанов позаимствовал у нее сущностный, процессуально-этапный подход к государствогенезу, выделяя только внутри переходного периода от «чистой» первобытности к «федерации земель» XI в. три уровня (стадии) интеграции союзов племен с переходными формами между ними. Интересно, что эти три типа могут сосуществовать в одном хронологическом срезе, отражая разноуровневость и несин — хронность развития регионов Восточной Европы. Не стоит пугаться терминологии (так, «союз» вполне можно заменить более нейтральным «объединение» или — для более низких уровней интеграции — «конгломерат», «группа» и т. д.), как и спорности концепции в силу ограниченности источников для выделенных типов или стадий, поскольку сама идея представляется весьма продуктивной.

А.Ю. Дворниченко, по сути, третьим в отечественной историографии (после Е.А. Мельниковой и автора данных строк) принимает часть понятийно-терминологического аппарата