Путь к катастрофе. Внешняя политика Германской империи. 1871–1918 - Николай Анатольевич Власов Страница 21

отношении, что новый канцлер стремился вернуть себе то ключевое положение, которое занимал его великий предшественник в системе властных институтов Германской империи. В частности, статс-секретарь ведомства иностранных дел был низведен им фактически до роли простого исполнителя. Бюлов, вполне в духе времени, считал внешнюю политику важнейшим из направлений своей деятельности. Большое значение он придавал взаимодействию с рейхстагом, которое должно было обеспечить ему определенную независимость от императора.

Представления Бюлова о международных отношениях вполне соответствовали взглядам общества и политической элиты того времени. Отношения между европейскими державами воспринимались им через призму культа силы и социал-дарвинизма. Как и многие германские дипломаты, он считал российско-британские противоречия непреодолимыми и собирался играть на них, обеспечивая Германской империи свободу рук на международной арене. Эта внешнеполитическая линия иногда воспринималась зарубежными наблюдателями как хаотичная и непоследовательная. На самом деле, германские дипломаты стремились избежать тесного союза как с Британией, так и с Россией, полагая, что альянс с одной из этих держав неизбежно повлечет за собой войну с другой.

Тем временем ситуация на международной арене менялась отнюдь не в пользу Германской империи. Британские политики, оказавшиеся на рубеже веков в ситуации противостояния сразу с несколькими великими державами, постепенно понимали необходимость отказа от «блестящей изоляции». При этом в Лондоне Германия в эти годы стала восприниматься как наиболее опасный и непредсказуемый конкурент — во многом благодаря стремительному наращиванию германского флота и быстрому подъему экономики. Италия, несмотря на продление в 1902 году Тройственного союза, все больше склонялась к сотрудничеству с Францией. Противоречия Рима и Вены, наоборот, нарастали. В Берлине на первых порах недооценивали исходившую от этих процессов угрозу; в марте 1903 года Бюлов назвал Германию «самым желанным союзником в мире».

В реальности империя воспринималась в большинстве европейских столиц не как желанный союзник, а как наиболее опасный противник. Отчасти понимая это, Бюлов стремился ограничить размах «мировой политики». Тем не менее, заключение в 1904 году англо-французского договора (Антанты) стало для германской политической элиты во многом неожиданным и весьма болезненным ударом. С иллюзией «свободы рук» было покончено, положение Германии на мировой арене впервые стало восприниматься как «окружение» кольцом враждебных держав.

Причиной этого «окружения» немецкие политики и общественные деятели считали зависть, которую другие страны испытывают к стремительно усиливающейся молодой империи. Одним из факторов этого усиления являлся бурный экономический рост, продолжавшийся в течение практически всего периода правления Вильгельма II и прерывавшийся лишь короткими спадами. Весьма важную роль в этом процессе играл рост германского экспорта, причем значение последнего прекрасно осознавалось германским обществом. В общественном сознании реализация внешнеэкономических интересов страны приобретала очень большой вес. Поэтому германские политики уделяли экономической дипломатии большое внимание.

Основными направлениями германской экономической экспансии были Балканы, Ближний Восток, Китай и Латинская Америка. При этом львиная доля германского экспорта приходилась на европейские страны, а важнейшим торговым партнером оставалась Великобритания. Это создавало объективную основу для сотрудничества двух держав, однако в общественном сознании обеих стран на первый план выходила жесткая конкурентная борьба. Как известно, восприятие политиками и общественностью сложившейся ситуации играет при принятии решений не меньшую роль, чем объективные факторы, и в отношениях между Германской империей и другими великими державами сложившиеся устойчивые представления друг о друге имели огромное значение.

В 1903–1904 годах настало время продления торговых договоров эпохи Каприви, заключенных, как правило, сроком на 10 лет. Внутри страны существовали определенные противоречия между представителями промышленности (требовавшими низких ввозных пошлин для немецких промышленных товаров в странах-партнерах) и сельского хозяйства (настаивавшими на заградительных пошлинах для аграрной продукции). Объединить эти требования было сложно, и немецкой дипломатии пришлось пустить в ход все свое искусство для того, чтобы добиться выгодных условий. Параллельное проведение переговоров с несколькими партнерами позволяло играть на противоречиях между ними, шантажируя каждую из сторон возможностью заключения более выгодного договора с конкурентом. В 1903 году после сравнительно недолгих переговоров были подписаны торговые соглашения с Италией и Румынией. Переговоры с Россией оказались непростыми, однако на фоне начавшейся на Дальнем Востоке войны российская сторона оказалась вынуждена в конечном счете пойти на уступки. Подписанный 28 июля 1904 года договор был выгоден для германской стороны, поскольку пошлины на немецкие промышленные товары выросли незначительно, что позволило Германии в последующие годы значительно (в 3 раза) увеличить свой экспорт в Россию. Наиболее сложными оказались, однако, переговоры с Австро-Венгрией. Лишь после долгой борьбы в начале 1905 года договор был подписан на выгодных для Берлина условиях.

В это время внимание европейских дипломатов было приковано к происходившему на Дальнем Востоке. Стремительное обострение российско-японских отношений вызвало в Берлине противоречивую реакцию. Вильгельм II практически открыто подталкивал российского кузена к войне, надеясь тем самым добиться улучшения германо-российских отношений. На встрече монархов в Ревеле в августе 1902 года он обратился к Николаю II как к «адмиралу Тихого океана», оставив себе титул «адмирала Атлантического океана». В правительственных кругах реакция была более сдержанной. С одной стороны, германские дипломаты приветствовали переключение внимания России с Балканского полуострова на Средний и Дальний Восток, поскольку это снимало остроту российско-австрийских и, соответственно, российско-германских противоречий. К тому же война России с Японией, союзницей Англии, могла бы вызвать серьезный кризис не только в российско-британских, но и в российско-французских отношениях — Париж в этом случае оказался бы между двух огней. С другой стороны, Гольштейн прозорливо указывал на то, что ослабление России может, напротив, привести к тому, что она пойдет на компромисс с Британией. Поэтому на начальном этапе конфликта Германская империя соблюдала строгий нейтралитет.

Сдержанность германской дипломатии объяснялась не в последнюю очередь тем, что в рядах политической элиты не было единой точки зрения по вопросу о дальнейших действиях. Если антироссийски настроенный Гольштейн выступал за сближение с Великобританией, то Вильгельм II и Бюлов стремились восстановить «провод в Петербург». Свою роль играла и позиция вооруженных сил. Тирпиц воспринимал Британию как основного противника и выступал за ускоренное строительство флота. Это практически не оставляло надежд на компромисс с Лондоном. Армейское руководство все более пессимистически смотрело на перспективы войны на два фронта, особенно если Британия вступит в нее на стороне Франции. Итогом дискуссий стал проект «континентального блока», в который Германия должна была вступить вместе с Францией и Россией.

На первый взгляд эта идея может показаться очевидной утопией, однако необходимо учесть, что никаких лучших вариантов у германской дипломатии попросту не имелось. Оценивая планы и действия немецких политиков начала XX века, необходимо помнить, что их пространство для маневра было достаточно незначительным и постоянно сужалось. Именно этим, а не глупостью или недостатком реализма объясняются многие на