Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 16

исповеди, в жалких каморках на чердаках, и никто не беспокоился по поводу того, были ли для них доступны таинства, хотя янсенисты именно в этот момент организовывали акции протеста против жестокого обращения с сестрой Перпетуей. Летом был собран хороший урожай, который облегчил ситуацию, но безработица оставалась проблемой. Как отмечал Барбье, приостановка деятельности юристов привела к тому, что работу потеряли 20 тысяч человек – писари, судебные приставы, всякая мелкая сошка и домашняя прислуга. В мае 1753 года Барбье заметил в Париже «дух бунта»[93], а д’Аржансон счел ситуацию такой же взрывоопасной, как и в 1648 году, во время восстания Фронды.

Однако год спустя Барбье считал, что обстановка в Париже спокойная, несмотря на время от времени случающееся «брожение». Сезон карнавалов прошел без происшествий, и никто уже, казалось, не вспоминал о несчастной Перпетуе[94]. Парижане радовались возвращению парламента. Хотя они и осуждали легкомыслие Людовика – как утверждалось в «дурных слухах», собранных полицией, короля не интересовало ничего, кроме охоты и женщин, – но приветствовали его вмешательство с целью обуздать духовенство и восстановить отправление правосудия. К 4 сентября 1754 года, когда парламент зарегистрировал декларацию о «законе молчания», парижане в целом поддерживали короля – они были сыты по горло религиозными распрями.

Однако уже в декабре Бомон, неизменно непреклонный в своей приверженности ортодоксии, нарушил «закон молчания», распорядившись отказать в последних таинствах одной горничной, которая прислуживала священникам-янсенистам и разделяла их убеждения. Тогда король немедленно сослал Бомона в его резиденцию за пределами Парижа и подтвердил требование соблюдать «закон молчания», к большому удовольствию простых парижан. К тому времени, заключал д’Аржансон, архиепископ утратил остатки лояльного отношения парижан, а булла Unigenitus стала мертвой буквой, по его словам, она была буквально «изничтожена»[95]. На самом деле споры вокруг нее продолжались еще десять лет, хотя д’Аржансон правильно диагностировал изменение характера самой дискуссии. Точно так же, как янсенисты апеллировали через голову архиепископа к общему собору церкви, парламент бросил вызов королю, заигрывая с общественностью. По утверждению д’Аржансона, религиозный конфликт привел к политическому выводу: «Нация превыше королей»[96]. Зайти так далеко могли немногие парижане, однако они обучались новому языку, в котором понятия свободы и конституционных ограничений были обусловлены религиозной стилистикой и представлениями о таинствах и спасении.

Глава 5. Народ захватывает город

На улицах Парижа всегда было полно детей – сорванцов, которым больше некуда было пойти, сыновей и дочерей бедняков, которым негде было играть, поскольку их семьи жили в тесноте, редко занимая больше, чем одну-две комнаты. Но в последние месяцы 1749 года дети начали исчезать с улиц. Поначалу парижане не обращали на это особого внимания. Беспризорники доставляли немало хлопот, к тому же Париж наводнили попрошайки, бежавшие от всеобщей нищеты в окрестностях города. В ноябре полиция получила приказ отлавливать нищих, заключать их в тюрьмы и высылать в сельскую местность – либо, как утверждали слухи, отправлять людей партиями в колонии Тобаго и Миссисипи, где требовалась рабочая сила для развития шелковой промышленности, якобы уже работавшей, но на самом деле не существовавшей. Однако в мае 1750 года некоторые дети ремесленников и буржуа не вернулись в свои семьи после того, как поиграли на улице, ушли из школы или были отправлены с поручениями. Распространился слух, что их похитила полиция и что они тоже могут оказаться по ту сторону Атлантики. После этого Париж взорвался самыми жестокими беспорядками, которые когда-либо случались, – восстание, с которым полиция ничего не могла поделать, продолжалось, то затухая, то разгораясь, на протяжении недели. На пике беспорядков, 23 мая, Париж на несколько часов оказался в руках толпы[97].

Беспорядки начались после появления слухов о том, что полицейские агенты в штатском рыщут по городу в поисках детей в возрасте от пяти до десяти лет, которых они заманивают в экипажи и увозят в тюрьмы, а затем их следы теряются. 16 мая в предместье Сент-Антуан, недалеко от моста Мари, из экипажа закричал ребенок. Какая-то женщина услышала это и позвала на помощь; из близлежащих магазинов высыпали работники, которые захватили экипаж, спасли ребенка и избили его похитителя – переодетого полицейского агента – и нескольких помогавших ему солдат. Затем толпа погналась за другими полицейскими, и беспорядки распространились по всему предместью. Хотя на следующий день спокойствие восстановилось, за вспышкой насилия последовали бурные пересуды. Одни говорили, что полицейские при содействии военных получали премиальные за каждого ребенка, которого им удавалось поймать для отправки в Тобаго и Миссисипи, где требовалась рабочая сила для развития предполагаемой (но несуществующей) шелковой промышленности. Другие утверждали, что полиция удерживала детей ради выкупа, используя в качестве предлога уже отданные распоряжения о ликвидации попрошайничества. Затем распространилась история о том, что детям будут пускать кровь, чтобы наполнить ею ванну для одного принца, страдавшего проказой. Чистая кровь невинных детей якобы служила лекарством от проказы, согласно легенде, связанной с обращением римского императора Константина в христианство, а также с массовым избиением младенцев при царе Ироде.

В течение следующих нескольких дней распространились как новые слухи, так и отдельные, по-видимому, достоверные сообщения. По слухам, полицейские агенты и их шпионы получали по 15 ливров за каждого похищенного ребенка и по 100 ливров за каждого возвращенного родителям. Барбье, отметавший россказни о кровавой ванне как небылицу, считал вероятным, что похищенные предназначались для отправки в колонию Миссисипи, а также полагал, что полиция – в особенности солдаты (archers – стражники), нанятые для выполнения ее приказов, – были способны вымогать выкуп. 22 мая после инцидентов в нескольких частях города вспыхнули массовые беспорядки, получившие название émotions populaires (народные волнения). Толпа у ворот Сен-Дени преследовала подозреваемого в похищении до дома комиссара (commissaire, представителя местной полиции) и нанесла ему серьезные травмы, забросав камнями. В предместье Сен-Жермен двое мужчин схватили сына кучера. Мальчик закричал, его отец выбежал на улицу, зовя на помощь, а похитители, преследуемые соседями, бросились бежать, спасая свою жизнь. Один из них попытался укрыться в лавке, где жарилось мясо на огне. Ее работник, размахивая вертелом, пытался сдержать толпу, но она прорвалась внутрь и разграбила все здание. Ночная стража, не способная остановить насилие, не смогла сдержать толпу, и два человека были убиты. В ходе другого инцидента несколько солдат, переодетых в гражданское, схватили мальчика, возвращавшегося из школы на набережной Морфондю. Его одноклассники побежали за ними, зовя на помощь, и толпа бросилась в погоню. После освобождения мальчика один из похитителей попытался спастись в доме другого комиссара. Толпа окружила здание, забросала камнями все окна и уже собиралась сжечь его дотла, когда прибыла конная стража (guet à cheval) и после долгих переговоров восстановила спокойствие. Комиссар со своей семьей и похититель сбежали с чердака по крышам соседних зданий.

На следующий день стало известно о попытке похищения на холме Сен-Рош, после чего на улицах собралась большая толпа. В поисках похитителей она пронеслась по северной части Парижа до улицы Сент-Оноре, где кто-то узнал полицейского шпика по имени Лаббе. Толпа погналась за этим человеком до дома какого-то слесаря, где он спрятался в комнате на четвертом этаже. Слесарь, напуганный насилием, выставил этого Лаббе из своего жилища, и после очередной отчаянной погони ему удалось забежать в дом комиссара напротив церкви Сен-Рош. Часовой открыл огонь по преследователям из внешних ворот дома. Однако разъяренная толпа прорвалась через ворота и вломилась во двор, бросая камни в окна и угрожая поджечь дом, если Лаббе не будет выдан. Комиссар подчинился этому требованию, и бунтовщики забили Лаббе до смерти, оттащив его тело вверх по