Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 17

Пока бунтовщики пытались прорваться в дом Беррье, подоспели несколько отрядов стражников, как конных, так и пеших, и смогли вытеснить их обратно на улицу, где собралось десять тысяч человек. Затем появились кавалеристы французской и швейцарской гвардий[98], которые на полном скаку ворвались в толпу, размахивая саблями. Эта атака рассеяла собравшихся, хотя отдельные группы протестующих продолжали бродить по городу до поздней ночи. Число убитых составило от 10 до 15 человек, а многие участники беспорядков были заключены в тюрьму. Барбье в своих записях отмечал, что их нужно наказать, хотя и добавлял, что беспорядки были объяснимы, учитывая провокацию, которая их воспламенила. Однако правительству нужно было утвердить свою власть и не дать парижанам осознать свою силу, поскольку на короткое время они действительно захватили власть в городе. У маркиза д’Аржансона была такая же реакция: «Простолюдины теперь ни в чем не стеснены и могут безнаказанно делать все что угодно… Когда простолюдины ничего не боятся, они становятся всем»[99].

Полиция, усиленная большим количеством солдат регулярной армии, восстановила контроль над Парижем на следующий день, но атмосфера оставалась напряженной. Люди открыто говорили о своей ненависти к полиции, министрам, мадам де Помпадур и королю. Звучали заявления, что нужно было расправиться с Беррье и «съесть его сердце»[100]. Сам Беррье не осмеливался появляться на публике в течение нескольких дней, но явился по требованию парламента и заверил, что полиция никогда не отдавала приказов о похищении детей. Затем парламент опубликовал указ, в котором опровергались слухи о похищениях, но в то же время было объявлено, что родители, чьи дети исчезли, могут вернуть их, обратившись в полицию. Кроме того, парламент провел расследование беспорядков, в ходе которого была получена информация о том, что некоторые солдаты, нанятые полицией, действительно похищали детей «добропорядочных буржуа» и удерживали их за выкуп в размере 60, 90 или 150 ливров. Барбье в своем дневнике утверждает, что знал об одном бондаре, который заплатил полицейскому 60 ливров, чтобы вернуть своего похищенного сына[101]. К концу мая среди парижан преобладало мнение, что похищений было много, а полиция принимала в них участие.

В июне двое солдат, оказавшихся в Орлеане, в шутку заявили, что прибыли в город похищать детей. Собравшаяся после этого толпа перешла к насилию и забила одного из солдат до смерти. Другому затем был назначен приговор: подвергнуть порке и клеймению, выставить у позорного столба на рыночной площади и отправить на галеры на девять лет[102]. В других городах вспыхнули более мелкие беспорядки, а в Париже распространялись слухи, что жители планируют совершить марш на Версаль и сжечь дворец, после чего для охраны этого направления были отправлены солдаты. 8 июня король впервые не заехал в Париж, направляясь из Версаля в Компьен. Как уже упоминалось, Людовик приказал проложить грунтовую дорогу через поля, на которых шел сбор урожая, что вызвало еще больше возмущенных толков среди крестьян и парижан. Тем временем парламент продолжил расследование майских беспорядков. Были арестованы сорок подозреваемых, в том числе несколько солдат, а также участники беспорядков – все они принадлежали к низшим слоям общества. Весь город оживленно обсуждал недавние инциденты и с нетерпением ждал, когда магистраты вынесут вердикт[103].

Первого августа парламент приговорил троих заключенных – носильщика, угольщика и торговца подержанной мебелью – к повешению. Два дня спустя на Гревской площади собралась огромная толпа, желавшая посмотреть на казнь. Во избежание нового восстания власти разместили в этом месте полторы тысячи солдат, а на близлежащих улицах – два полка французских гвардейцев. Толпа сочувствовала осужденным, поскольку, как заметил Барбье, в ходе émotion populaire (народных волнений) проявились как возмущение по поводу похищений, так и ярость по отношению к полиции. Когда угольщик – красивый мужчина, избивший в рукопашной схватке солдата, – взошел на эшафот, толпа закричала: «Милости!» Палач на мгновение остановился, дав знак угольщику спуститься на несколько ступенек. Но, вопреки всеобщим надеждам и ожиданиям, гонец с отсрочкой приговора так и не прибыл. Солдаты оттеснили толпу, ранив несколько человек штыками и напугав остальных. Угольщик был повешен, за ним последовали двое его товарищей, и толпа рассеялась.

К тому времени дорога на Компьень уже получила название «тропы восстания», и король приказал ее замостить. Людовик заявил, что не хочет показываться на глаза парижанам, поскольку они называли его Иродом[104].

Глава 6. Политика уклонения от уплаты налогов

Несмотря на то что парижане научились сживаться со всевозможными налогами и пошлинами, они придерживались стародавнего представления, что король должен оплачивать свои начинания из собственных доходов. Например, у короля были огромные поместья – вот пусть он и рассчитывает на них для финансирования обычных государственных дел. Война действительно ложилась на королевскую казну тяжелым бременем. Как следствие, ее можно было оплачивать за счет «чрезвычайных» налогов, однако применять такие налоги в мирное время не полагалось[105]. Десятина (dixième), которой в 1741 году обложили доходы всех подданных (формально ставка составляла 10%, хотя на практике она варьировалась), вкупе с крупными заимствованиями позволили Людовику справиться с Войной за австрийское наследство, хотя и с большим трудом: генеральный контролер финансов Жан-Батист де Машо д’Арнувиль, жесткий и непреклонный администратор, предупреждал короля, что государство балансирует на грани банкротства. Парижане предполагали, что мир приведет к послаблениям от различных косвенных налогов, а также от десятины, которую Людовик обещал отменить, как только закончится война. Тем не менее Машо продлил взимание десятины на приличный срок после прекращения боевых действий – до января 1750 года, а в мае 1749 года король ввел новый подоходный налог – двадцатину (vingtième), которая также взималась с доходов всех подданных, включая духовенство и дворянство, и устанавливалась на неопределенный период. Именно так парижане столкнулись с новым феноменом, который со временем станет неотъемлемой частью жизни современного общества, – постоянным подоходным налогом[106].

Предложения по преобразованию налоговой системы звучали на протяжении десятилетий. Наиболее известным из них была книга знаменитого военного инженера Себастьена Ле Претра де Вобана «Королевская десятина» (La Dîme royale, 1706). Стремясь облегчить налоговое бремя бедняков и спасти государственные финансы от отчаянного положения последних лет правления Людовика XIV, де Вобан призывал к введению единого налога на всю сельскохозяйственную и промышленную продукцию с отменой льгот церкви и дворянства. Книга была выпущена тайно и вскоре запрещена. Ее идеи были крамольными не только потому, что угрожали существующим экономическим интересам, но и потому, что они были несовместимы с глубоко укоренившимся взглядом на мир. Большинство французов полагали, что люди не должны быть равны перед законом, поскольку мужчины и женщины (в особенности последние) были неравны от рождения, и Бог распорядился, чтобы такой порядок сохранялся. Общественный строй был основан на привилегиях – понятии, происходящем от латинского термина leges privatae (частные права), который предполагает, что некоторые люди должны пользоваться правами и льготами, в которых отказано другим. Поэтому духовенство и дворянство, составлявшие привилегированные сословия, не должны были платить налоги в принципе.

На практике же возникла сложная система, в рамках которой дворяне облагались значительными прямыми налогами, но при этом самое тяжелое бремя падало на простолюдинов[107]. Подушный налог (capitation) взимался со