Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 15

к какому заключению, и в конце концов король отклонил постановление парламента от 18 апреля. Тем временем священники-конституционалисты продолжали отказывать в причастии тем, кого подозревали в янсенизме. По мере того как подобные случаи один за другим привлекали внимание парижан, их гнев грозил выплеснуться наружу, и парламент решил принять меры[88]. В декабре 1752 года совершение последних таинств запросила Антуанетта Фурнера́ – серьезно заболевшая пожилая участница янсенистской общины Maison de Sainte-Agathe (Обитель св. Агаты). Эта община располагалась в приходе Сен-Медар, где викарии, назначенные архиепископом, прилагали максимальные усилия, чтобы искоренить остатки секты «конвульсионеров». Еще до того, как сестра Антуанетта обратилась со своей просьбой о таинствах, они отказались дать последнее напутствие четырем другим сестрам этой общины, а занимавший тогда должность викария патер Арди-Леваре был непреклонен: нет исповедного листа, не будет и таинств. Сестра Антуанетта едва нашла в себе силы сопротивляться. На следующий день, когда она потеряла сознание, община вызвала патера Арди, но тот отказался совершить предсмертные таинства, и Антуанетта Фурнера умерла.

Вскоре после этого удар случился с 79-летней сестрой Перпетуей, еще одной набожной участницей той же общины. Она обратилась к викарию с аналогичной просьбой, но ответ был неизменным. В этот момент вмешался парламент, постановив арестовать Арди-Леваре. Тот отсутствовал, но перед парламентом предстал один из двух его заместителей, который засвидетельствовал, что Арди-Леваре выполнял распоряжение архиепископа. Затем парламент принял постановление, предписывающее Бомону немедленно совершить таинства, поскольку Перпетуя находилась при смерти. Архиепископ отказался, заявив, что несет ответственность только перед Богом. После второй попытки обуздать Бомона парламент распорядился конфисковать его имущество и предпринял шаги для привлечения его к суду. Однако это была сложная процедура, поскольку Бомон имел статус пэра королевства[89] и в этом качестве мог предстать перед судом лишь в присутствии равных себе герцогов и пэров, которые были членами Большой палаты, но редко присутствовали на ее заседаниях. Король предотвратил эту угрозу, запретив созыв пэров. Тем временем парламент издал указ об аресте двух заместителей Арди и распорядился, чтобы таинства над Перпетуей совершили другие священники, но та неожиданно пошла на поправку. Король отправил нескольких посланцев с lettre de cachet (ордером на внесудебный арест), чтобы Перпетую доставили chaise à porteurs (на носилках) в монастырь, где она содержалась под стражей. Теперь парламент, уже осудивший «невыносимый деспотизм» архиепископа, выступил против «похищения» немощной и больной пожилой подданной по произвольному распоряжению короля. Кроме того, парламент проголосовал за новые ремонстрации, и тогда Людовик аннулировал дело, истребовав его себе[90].

Информация о каждом из этих эпизодов, распространявшаяся через «Церковные известия» и из уст в уста, демонстрировала более серьезные проблемы, с которыми сталкивались церковная и королевская власть. Парижане следили за событиями с огромным интересом. Уличные торговцы распространяли королевские указы и ремонстрации парламента у всех на виду. Тексты расклеивались на перекрестках, где люди собирались, чтобы их прочитать и обсудить. Широкое хождение получили и ремонстрации провинциальных парламентов, в особенности Руана, Тулузы и Экс-ан-Прованса, причем по жесткости выражений они порой превосходили протесты Парижского парламента. Посыл, содержавшийся в этих ремонстрациях, усиливался в песнях и печатных изданиях. Сестра Перпетуя стала чем-то вроде знаменитости, а королевский указ о ее заточении – излюбленным предметом осуждения. По словам маркиза д’Аржансона, симпатии к тому, что в Париже называли янсенизмом, охватывали «простых людей и вызывали среди них сильное возбуждение». Однако все это было связано не с доктриной янсенизма, а с отвращением к жестокости, которая проявлялась в том, что добродетельным христианам отказывали в возможности достойно умереть, то есть принять последние таинства и отпущение грехов перед вступлением в загробную жизнь. Однажды компания торговцев рыбой увидела архиепископа Бомона, переезжавшего через Новый мост в карете, и в его адрес раздались крики: «Этого содомита (bugger) нужно утопить. Он хочет, чтобы мы не получали церковных таинств»[91]. Сотня торговок с рынка Ле-Аль выставила стражу у церкви Св. Евстафия, чтобы помешать Бомону отстранить ее викария-янсениста. Тем временем парламент продолжал вмешиваться в дела об отказе в совершении таинств на всей обширной территории своей юрисдикции. Он распорядился арестовать двух священников в Аббевиле, оштрафовал епископа Орлеанского на 6000 ливров и конфисковал мебель викария в Труа. Но главное – парламент намеревался объединить свои доводы во всеобъемлющем официальном протесте, получившем название grandes remontrances (большие ремонстрации), поскольку в напечатанном виде его текст представлял собой настоящий трактат объемом в 164 страницы.

Несмотря на то что парламенту потребовалось почти три месяца дебатов, чтобы подготовить проект «больших ремонстраций», еще в январе 1753 года стало распространяться их краткое содержание из 22 основных пунктов, привлекавшее внимание парижан мощными нападками на произвол властей – как церковных, так и государственных. Полный текст появился в печати после того, как парламент 9 апреля проголосовал за принятие ремонстраций. Он был издан огромным тиражом (6000 экземпляров в формате ин-кварто и 10 000 в формате ин-дуодецимо) и немедленно распродан. Далее последовало несколько переизданий, а также имелись «пиратские» издания, цена которых варьировалась от 2 ливров 10 су до 9 ливров; отдельные фрагменты публиковались и в Gazette d’Utrecht («Утрехтской газете»). Таким образом, в распоряжении читающей публики оказался официальный текст с защитой «законной свободы граждан», наполненный юридическими доводами и подтверждающей документацией, в котором рассматривалась вся проблематика, поднятая за последние три года. В «больших ремонстрациях» отрицалась легитимность буллы Unigenitus как догмата, осуждалось использование исповедных листов и оспаривалось право короля ставить себя выше закона – «основных законов» монархии – путем снятия дел с рассмотрения[92].

Людовик согласился изучить краткое содержание из 22 пунктов, но отказался читать сами ремонстрации и вместо этого настаивал, чтобы парламент зарегистрировал указ, изданный им 22 февраля, который запрещал парламенту вмешиваться в дела, связанные с отказом от совершения таинств. Тем самым король провел «красную линию», и парижане находились в ожидании, переступит ли ее парламент. Пятого мая следственная и апелляционная палаты проголосовали за прекращение работы, а Большая палата заявила, что продолжит заседать, но лишь по государственным вопросам, а затем отказалась зарегистрировать указ от 22 февраля. В ночь с 8 на 9 мая Людовик отправил мушкетеров с еще одним внесудебным указом (lettres de cachet) выслать членов нижней палаты парламента и заключить в тюрьму четырех из ее наиболее смелых на язык лидеров. После того как Большая палата выразила протест, король в наказание переместил ее в Понтуаз, пригород Парижа, где палата продолжала функционировать, хотя все обычные юридические операции были приостановлены. Секретные переговоры, которые велись в течение лета, ни к чему не привели. В сентябре корона учредила временный суд, состоявший из высокопоставленных лиц в должности conseillers d’état (государственных советников) и maîtres des requêtes (докладчиков прошений) для рассмотрения дел, но парижские юристы отказались выступать перед ним. Большая палата оставалась непреклонной, поэтому теперь ее сослали в Суассон. Стремясь заменить весь парламент, корона создала королевскую палату (chambre royale), в которую вошли чиновники, но и она также не смогла функционировать из‑за забастовки юристов. Несмотря на постоянные переговоры, патовая ситуация длилась до сентября 1754 года, когда король наконец вернул парламент и установил «закон молчания», запрещающий всем сторонам поднимать вопросы, связанные с буллой Unigenitus, в особенности с отказом от совершения таинств.

Дать оценку реакции парижан на этот затяжной кризис непросто. Большинство из них не испытывали симпатий к архиепископу Бомону, но времена для людей были суровыми – дурная погода, безработица и высокие цены на потребительские товары, особенно на хлеб. По утверждению маркиза д’Аржансона, в феврале и марте 1753 года 800 парижских безработных погибли от голода и переохлаждения. Они умерли без