Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 14

Поскольку незадолго до этого парламент уже вступал в столкновения с правительством из‑за двадцатины и по другим вопросам, ему пришлось отступить, но в декабре 1750 года у племянника Коффена, которому тогда было 28 лет, случилась смертельная болезнь. Он также отказался признать буллу Unigenitus, и поэтому все тот же Буэтен отказал ему в доступе к предсмертным таинствам. Племянник Коффена был магистратом в парижском суде Шатле (находившемся под юрисдикцией парламента), который обратился к архиепископу с просьбой вмешаться. Однако Бомон отказался, после чего суд Шатле обратился в парламент, который вызвал Буэтена для обоснования своих действий. Буэтен активно сопротивлялся, но все же явился в парламент и настаивал на том, что будет подчиняться только указаниям архиепископа. В ответ парламент издал указ о его аресте и заключил его на ночь в замок Консьержери при Дворце правосудия. Потрясенный случившимся, Буэтен на следующий день был подвергнут суровому допросу со стороны магистратов и отпущен с наказанием в виде символического штрафа в размере трех ливров. Далее был найден сговорчивый священник, совершивший последние обряды над Коффеном-младшим, который скончался в душеспасительной обстановке 9 января 1751 года. Его похороны тоже сопровождались длинной процессией, отправившейся из церкви Сент-Этьен-дю-Мон до кладбища, где молодой человек был похоронен рядом со своим дядей. Смерть двух Коффенов вызвала множество гневных разговоров среди парижан и привлекла внимание к проблеме отказа от таинств, которая наделяла янсенизм политической силой[84].

Парламент решил закрепить свою победу над Буэтеном несколькими ремонстрациями, осуждающими отказ от преподания таинств. Однако ремонстрации были отклонены королем, после чего парламент открыто бросил вызов его власти в рамках смежного дела, которое касалось Hôpital-Général (Общего приюта) – нескольких учреждений, где могли найти пристанище некоторые больные парижане и бедняки; одновременно Общий приют использовался как тюрьма для проституток и преступников. Архиепископ Бомон пытался отстранить янсенистов от управления этими заведениями, и король, который, поговаривали, не мог даже слышать слово «янсенист», 24 марта 1751 года издал декларацию, предоставлявшую Бомону полный контроль над Общим приютом и не допускавшую туда апеллянтов. Парламент в ответ выпустил ремонстрации, а затем, несмотря на непримиримость Людовика, вновь прибег к этой мере, сославшись на основные законы королевства. Некоторые наблюдатели, например маркиз д’Аржансон, полагали, что это указывало на стремление превратить Францию в конституционную монархию[85].

К сентябрю разногласия по поводу приюта переросли в серьезный кризис. Простые люди, страдавшие от резкого повышения цен на хлеб после неурожая, поддержали парламент и даже выражали симпатии к янсенистам. Они не проявляли никакого интереса к булле Unigenitus, но поддерживали янсенистов, управлявших приютом, и из уст парижан нередко вырывались проклятия в адрес короля и мадам де Помпадур. Из-за нехватки средств приюту пришлось отправить многих своих нищих обитателей на улицу. В ноябре, направляясь на службу в Нотр-Дам, дофин и его супруга проследовали мимо толпы из двух тысяч женщин, которые кричали им: «Дайте нам хлеба, мы умираем с голоду!»[86] Чтобы предотвратить беспорядки, на улицах появилось вдвое больше патрулей. Продолжая конфронтацию с парламентом, король 24 ноября напомнил о деле приюта и потребовал предоставить ему протоколы судебных заседаний, а затем пренебрежительным жестом сунул их в карман. В ответ парламент приостановил работу. Юристы поддержали это решение, объявив забастовку, и отправление правосудия прекратилось. После тайных переговоров и двухдневных дебатов парламент 3 декабря принял решение отступить, зарегистрировав королевский указ, ставший поводом для конфликта. Это событие поставило последнюю точку в скандале вокруг Общего приюта, однако некоторым парижанам оно показалось генеральной репетицией более серьезного конфликта, поскольку принципиальная проблема отказа в причастии так и не была разрешена.

На протяжении последующих двух лет священники-конституционалисты при поддержке архиепископа продолжали отказывать янсенистам в предсмертных таинствах, а сцены на смертном одре, которые передавались из уст в уста и описывались в публицистических сочинениях, а также в материалах «Церковных известий», усиливали общее ощущение, что церковь подвергает опасности загробную жизнь самой благочестивой части своей паствы. По многим таким случаям были поданы жалобы в парламент, который претендовал на юрисдикцию над мирскими делами духовенства, наряду с правом вмешиваться в охрану правопорядка в Париже. После скандала с Коффенами наибольшее негодование подняла история янсениста Игнаса Лемера, который получал небольшую пенсию по недееспособности в Сент-Этьен-дю-Мон – приходе Буэтена. Как и Коффен, Лемер заслужил уважение за свою ученость и благочестие, поскольку бо́льшую часть своей жизни провел в монастыре, переводя религиозные тексты с греческого. Он вел аскетический образ жизни, боролся с проблемами со здоровьем и изучал Священное Писание. В 1749 году Лемер был частично парализован инсультом, а в феврале 1752 года, в возрасте 75 лет, перенес еще один приступ и оказался на грани жизни и смерти. После того как Лемер попросил о причастии, к нему явился сам Буэтен и потребовал исповедный лист. Затем, как сообщалось в «Церковных известиях», «безжалостный инквизитор» в течение пяти недель убеждал Лемера в необходимости принятия буллы Unigenitus и даже пытался заставить его признать, что дьякон де Парис уже подвергается наказанию в аду. Лемер, страдающий от гангрены и слишком обессилевший, чтобы спорить, делал отрицательные жесты руками, а когда у него началась предсмертная агония, Буэтен посоветовался с архиепископом и вернулся с твердым отказом совершить над умирающим последние таинства.

23 марта в ситуацию вмешался парламент, вызвавший Буэтена на еще один допрос, а когда тот стал настаивать, что следовал инструкциям архиепископа, парламент издал распоряжение, предписывающее архиепископу Бомону совершить таинства в течение 24 часов. Но это распоряжение, видя, что между светской и духовной властями начался открытый конфликт, отменил король, а затем истребовал дело. Парламент, понимая, что Лемер долго не протянет, направил делегацию, чтобы опротестовать решение короля. Тронутый рассказом об отчаянном положении Лемера, Людовик послал священника совершить последние обряды, но к тому времени, когда он прибыл, Лемер скончался от гангрены. Он умер без отпущения грехов, в окружении свидетелей-мирян, молившихся за его душу.

Из-за срочности дела парламент заседал до поздней ночи. Когда появилось известие о смерти Лемера, было принято решение арестовать Буэтена, и в четыре часа утра был объявлен перерыв в заседании. Но Буэтен скрылся, а король отменил и этот указ, о котором уже раструбили на улицах, – и в Париже разразились ожесточенные дискуссии. 29 марта около десяти тысяч скорбящих проследовали за гробом Лемера к кладбищу Сент-Этьен-дю-Мон. Парламент после бурных выступлений проголосовал за ремонстрации, а пока готовился их текст, парижские юристы отказались рассматривать дела, и отправление правосудия вновь было приостановлено. В ремонстрациях, опубликованных парламентом и перепечатанных в нидерландских газетах, говорилось о том, что сторонники буллы Unigenitus сеют раскол внутри Галликанской церкви, который угрожает самой монархии. В ремонстрациях отрицался статус Unigenitus как догмата и осуждалось его использование в качестве предлога для отказа от совершения таинств над умирающими. Ответ короля был достаточно сдержанным, в связи с чем кое-кто в Париже заподозрил, что Людовик тайно поддерживает позицию парламента против архиепископа. Повод убедиться в этом дали события 18 апреля, когда парламент издал декрет, запрещавший отказывать в причастии из‑за отсутствия исповедного листа. Декрет был напечатан за ночь и распространен по всему Парижу – его наклеили даже на стены дворца архиепископа, чтобы привести того в бешенство. По утверждению Барбье и маркиза д’Аржансона, теперь парижане объединились вокруг парламента и ополчились против короля[87].

Людовик сохранял неясную позицию в течение нескольких недель. Он назначил комиссию для решения богословских вопросов, однако она не смогла прийти ни