Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 13

Многие судьи и юристы получили образование у янсенистов, в особенности в Коллеж-де-Бове во главе с Коффеном, и стали мощной силой в Парижском парламенте в 1720–1730‑х годах, когда разногласия по поводу янсенизма в Галликанской церкви выплеснулись в политическую сферу, что в конечном счете настроило парламент против архиепископа Парижа и правительства. Споры велись вокруг папской буллы Unigenitus, или «конституции», изданной по настоянию Людовика XIV в 1713 году, где 101 тезис из сочинения Кенеля Réflexions morales sur le Nouveau Testament («Моральные размышления о Новом Завете»; первое полное издание – 1692 год), одного из важнейших янсенистских текстов, был объявлен ересью. Янсенисты, выступавшие против буллы, рассчитывали найти поддержку в парламенте и добиться ее отмены в результате обращения (апелляции) к общему церковному собору. Их стали называть appellants (апеллянты), тогда как их оппоненты во главе с иезуитами и влиятельными прелатами получили название constitutionnaires (конституционалисты). Во Франции папские буллы не имели силы закона до тех пор, пока не получали статуса королевского эдикта, зарегистрированного в парламенте. Парижский парламент зарегистрировал буллу Unigenitus в 1714 году, но с оговоркой, что она должна быть единогласно принята французскими епископами. Однако некоторые епископы отказались это сделать, поскольку симпатизировали янсенистам. Более того, французская церковь не признавала верховную власть папы, поэтому янсенисты утверждали, что Unigenitus не является догматом веры для французских католиков. К 1732 году янсенистская «партия» в парламенте насчитывала около 60 магистратов, или почти четверть от общего числа его членов. Когда в парламенте поднимались проблемы, имевшие отношение к янсенистам, они часто заручались поддержкой других магистратов, заявляя о защите автономии Галликанской церкви[79].

В то же время среди простых парижан распространялась народная разновидность янсенизма, в которой присутствовали черты ривайвелистских движений[80], восходившие к Средневековью[81]. Это направление янсенизма распространялось по городу из церкви Сен-Медар в бедном густонаселенном предместье Сен-Марсо. С этим местом было связано имя Франсуа де Париса, дьякона часовни Сен-Маглуар и набожного янсениста. Он посвятил свою жизнь служению бедным и сам жил в бедности, умерщвляя плоть с помощью крайних мер: носил власяницу с острой железной проволокой, питался один раз в день только супом с хлебом, а кровать ему заменял опрокинутый шкаф. После смерти де Париса в 1727 году на его похоронах в церкви Сен-Медар одна неграмотная обездоленная вдова прикоснулась к дрогам, на которых лежало его тело, и молилась о его заступничестве, чтобы исцелить парализованную руку – и сразу получила желаемое. Вскоре после этого исцеляться от всевозможных болезней и немощей стали и другие люди, прикоснувшись к земле на могиле де Париса, а затем к установленной над ней мраморной плите. Некоторые из них, пока лежали на плите, бились в конвульсиях, размахивая руками и крича, как будто были одержимы силой, которая совершала исцеления. Весть о чудесах достигла всех уголков Парижа. На кладбище Сен-Медар стекались больные и кающиеся грешники, включая аристократов и священников из других приходов, что придавало респектабельность таким экстравагантным сценам. Тогдашний архиепископ Парижа Луи-Антуан де Ноай, который знал де Париса и разделял его приверженность янсенизму, назначил комиссию для расследования случаев исцеления, и ее предварительные результаты были положительными. Многие парижане считали де Париса святым, который творил чудеса, подобно святым, совершавшим чудеса начиная с самой ранней эпохи истории церкви.

Однако власти полагали, что религиозный энтузиазм грозит выйти из-под контроля и может способствовать распространению янсенизма. Янсенистская партия в Парижском парламенте поддержала свидетельства об исцелениях, а также выступила против попыток нового архиепископа – решительного конституционалиста, сменившего Ноая в 1729 году, – провести чистку среди янсенистских священников, находившихся под его юрисдикцией. На стороне «конвульсионеров» – тех, кто признавал де Париса святым, – выступили памфлетисты, а также Nouvelles ecclésiastiques («Церковные известия»), подпольный янсенистский еженедельник с растущей читательской аудиторией. Столкнувшись со столь серьезным расколом и несогласием, правительство, действуя от имени короля, 27 января 1732 года приняло решение закрыть кладбище Сен-Медар. Полиция смогла не допустить насилие, но волну протестных действий предотвратить не удалось. Среди них была эпиграмма, вывешенная на церковной ограде, которая стала самой известной антимонархической остротой XVIII века:

De par le roi,

Défense à Dieu,

De faire miracles,

En ce lieu.

По воле короля

Богу запрещено

Творить чудеса

В этом месте.

Неповиновение королевской власти вызвало волну религиозного рвения, которая поднялась в беднейших районах Парижа и увлекла за собой некоторые слои элиты. Восхваление чудес было своеобразным языком, на котором парижане выражали возмущение злоупотреблением властью, как церковной, так и королевской.

Однако духовная составляющая протестов вскоре сошла на нет. У «конвульсионеров», которые продолжали встречаться в приватном порядке, появились сектантские наклонности: иногда они прибегали к экстремальным практикам. Кое-кто подвергал себя избиению и самобичеванию, втыкал в собственное тело острые предметы, предавался хилиастическим фантазиям о Страшном суде, а в одной радикальной, отвергавшей любые нормы группе предавались сексуальным оргиям. К 1736 году некоторые из наиболее известных янсенистов отреклись от всякой связи с «конвульсионерами». Многие сектанты были заключены в Бастилию, а затем отправлены в изгнание. Их движение никогда не отличалось особой последовательностью – ни в смысле доктрины, ни как организация – и в конце концов распалось. Тем не менее оно обладало значительной привлекательностью для парижан, находившихся в самом низу социальной лестницы, и ставило под сомнение авторитет тех, кто находился наверху. Поэтому движение «конвульсионеров» имело много общего с более серьезным вызовом, исходившим от янсенистов, которые протестовали против отказа Шарлю Коффену в последнем церковном напутствии.

Мишенью этого протеста стал Кристоф де Бомон – набожный и строго ортодоксальный архиепископ Парижа, еще более непреклонный противник янсенизма, чем его предшественник. В 1749 году Бомон отдал священникам своей епархии распоряжение отказывать в таинствах всем, кто не исповедовался ортодоксальному священнику. На практике эта санкция применялась против отъявленных янсенистов, которые не могли предъявить специальный документ, так называемый billet de confession (исповедный лист), удостоверяющий, что они получили таинства от священника, который придерживается антиянсенистской буллы. Большинство парижан мало интересовались богословскими тонкостями, и если бы обычного жителя города попросили объяснить разницу между изобильной и действенной благодатью, то он, вероятно, просто пожал бы плечами. Однако обряды на смертном одре касались каждого, и многие простые католики были возмущены тем, что людям, находящимся на грани смерти и стремящимся к спасению, отказывают в последнем напутствии. Ходили истории о янсенистах, которые, прожив благочестивую жизнь, умерли без исповеди, и им даже было отказано в погребении в освященной земле. В «Церковных известиях» почти каждую неделю публиковались рассказы о янсенистах, которые умерли как мученики. Их сюжет всегда был один и тот же: люди, ужасно страдавшие от последней стадии болезни, едва способные говорить или ясно мыслить, подвергались травле со стороны священников, которые требовали соблюдения теологических положений, а затем, злорадствуя, бросали умирающих на произвол судьбы. Викария Буэтена, отказавшегося дать последнее причастие умирающему Коффену, издание янсенистов осудило за исключительную жестокость. Следующим за Буэтеном был архиепископ, а за архиепископом находился король.

После смерти Коффена его племянник обратился в парламент с просьбой о возмещении ущерба за отказ Буэтена в причастии[82]. Его позиция была подкреплена четырьмя «консилиумами», заключения которых подписали 60 юристов, утверждавших, что дело подпадает под юрисдикцию парламента в вопросах, вызывающих общественное беспокойство в Париже, и его ролью как «защитника и блюстителя прав граждан». Эти заключения были напечатаны и вызвали большой ажиотаж среди парижской публики – в источниках используются такие формулировки, как «огромная шумиха», «ропот» и «крайне взбудораженный настрой»[83]. Но еще до того,