Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 12

Людовик, береги свою жизнь.

В Париже еще остались Равальяки.

Напомним, что Франсуа Равальяк убил короля Генриха IV.

Современники наподобие маркиза д’Аржансона усматривали в песнях подстрекательство к мятежу, но при этом обращали свой взор назад – в 1648 год, а не вперед – в 1789‑й. В 1749 году никто не мог предвидеть Французскую революцию, и сегодня не стоит видеть в этих сочинениях беспрепятственный способ проникнуть в прошлое. Даже если у нас есть возможность напевать эти куплеты под мелодии того времени, они всего лишь дают представление о том, что витало в воздухе Парижа XVIII века, не позволяя проникнуть напрямую в сознание тогдашних парижан. Впрочем, мы по меньшей мере можем увидеть, что парижане считали песни силой, с которой необходимо считаться, силой, которая в 1749 году была достаточно могущественной, чтобы сместить правительство.

Глава 4. Святых отправляют в ад

22 июня 1749 года парижанам представилась редкая, если не уникальная возможность наблюдать невероятную картину излияния горя и негодования. После смерти Шарля Коффена, бывшего патрона Коллеж-де-Бове, ректора Парижского университета и набожного янсениста, почитаемого за благочестие и считавшегося в определенных кругах святым, десятитысячная очередь скорбящих растянулась по Латинскому кварталу от церкви Сент-Этьен-дю-Мон до часовни Коллеж-де-Бове. Собравшиеся бурлили от гнева на архиепископа Парижского, который издал распоряжение отказывать умирающим в последних таинствах без свидетельства, подтверждающего их неприятие янсенизма, а точнее, как мы увидим ниже, подтверждающего факт исповеди священнику, признававшему антиянсенистскую папскую буллу Unigenitus («Единородный [Сын Божий]» – лат.][74].

Большинство жителей Франции, исповедовавших католицизм, верили, что спасение зависит от совершения предсмертных обрядов. Кое-кто – не в Париже, но много где на юге страны – состоял в общинах кающихся грешников, которые репетировали сцены на смертном одре, чтобы подготовиться к отречению от грехов и противостоять искушениям дьявола в решающий момент, когда вопрос о спасении и проклятии висел на волоске. Лишиться соборования и отпущения грехов в глазах верующих означало подвергнуться опасности попасть в адский огонь. Патер Буэттен, викарий прихода Коффена, подчинился распоряжению архиепископа с безжалостной непреклонностью, лишив Коффена обряда предсмертного причастия, именуемого viaticum (буквально: напутствие – лат.). Можно сказать, что он преградил путь благодати и отправил святого в ад.

Присутствовавшие на похоронах, среди которых было очень много священников, судей и студентов, не были склонны придерживаться столь упрощенного взгляда. Они знали, что никто не мог быть уверен в судьбе Коффена в загробной жизни, хотя некоторые священники и утверждали: его отказ отречься от янсенизма означал, что он был проклят. Собравшихся на церемонию объединяло массовое негодование по поводу отказа в священнодействии, и эта проблема затрагивала самую суть католицизма как живой веры, которую исповедовали простые парижане.

Янсенизм связан с именем Корнелиуса Янсена, богослова из Лувена, который в своем трактате «Августинус», опубликованном в 1640 году, реабилитировал аскетичное, августинианское направление католицизма. Развитие янсенизма прошло через несколько этапов. Французские янсенисты XVII века, такие как Антуан Арно и Паскье Кенель, разрабатывали мрачное, трагическое видение человеческого существования. Они утверждали, что человек по своей природе грешен, а спасение приходит через благодать, через едва достижимое излияние Святого Духа, которое должно быть «действенным» и «достаточным» в том смысле, что его нельзя добиться или заслужить. Арно и Кенель презирали казуистику своих недругов, иезуитов, за мягкое отношение к греху, а иезуиты, в свою очередь, подвергали янсенистов нападкам как еретиков, чья теология мало отличается от протестантской. Черпая вдохновение у Фомы Аквинского (а в конечном счете у Аристотеля), иезуиты предлагали более оптимистический взгляд на мир, предполагавший регулярное совершение исповеди, отпущения грехов и причастия. Они активно участвовали в мирских делах, нередко в качестве советников королей и придворных. Янсенисты же, как правило, удалялись от мира, иногда в аскетические общины наподобие аббатства Пор-Рояль под Парижем, где Паскаль начал писать свои Lettres provinciales («Письма к провинциалу») (1656–1657) с их сокрушительным натиском на иезуитство. В отличие от иезуитов, янсенисты никогда не создавали отдельного ордена и даже отказывались называть себя таким термином, дабы этим ярлыком нельзя было с легкостью бросаться в богословских дискуссиях.

К тому времени, когда поколение Паскаля ушло из жизни, янсенизм утратил свою теологическую остроту и распространялся среди низших слоев духовенства и лиц свободных профессий как общая система ценностей, характеризующаяся аскетичным благочестием и политической активностью. Политика в данном случае была связана с тринадцатью парламентами Франции, в особенности с Парижским, судебная юрисдикция которого охватывала почти половину королевства. Хотя парламенты функционировали в основном как суверенные или высшие суды (cours souveraines), они также осуществляли полицейские полномочия и участвовали в законодательном процессе. Королевские эдикты не вступали в силу в качестве законов до тех пор, пока не вносились в реестр того парламента, в котором они исполнялись. Если парламент возражал против эдикта, он мог отложить его регистрацию и выступить с протестом – ремонстрацией.

Череда ремонстраций, королевских ответов на них и «повторных» ремонстраций, сопровождавшихся высокопарной риторикой в спорных случаях, поднимала большую шумиху. Однако король всегда мог принудить парламенты к регистрации эдиктов при помощи церемонии, известной как lit de justice – заседание парламента под председательством монарха[75]. Все дело в том, что парламенты в своих подобострастных «смиренных заверениях» признавали: король – это абсолют, а его воля – закон. В то же время парламенты настаивали, что эдикт может выражать сиюминутную волю короля, которого мог обмануть заблуждающийся министр, а не последовательную волю, которая по своей природе соответствует основным законам монархии. Эти законы сохраняли имплицитный характер и варьировались в зависимости от различных постановлений парламента; в любом случае они включали франкскую Салическую правду, определявшую порядок наследования престола старшим наследником мужского пола, а также содержавшую запрет на отчуждение какой-либо части королевства[76]. Для обоснования своего несогласия с отдельными эдиктами парламенты часто ссылались на те или иные основные законы[77].

У Парижского парламента, располагавшегося во Дворце правосудия в центре города, имелось несколько подразделений. К ним относились Большая палата (Grand chambre), в которой заседали наиболее выдающиеся пожилые магистраты, пять Следственных палат (Chambres des enquêtes; в 1756 году их число сократилось до трех) и Палата прошений (Chambre des requêtes). Важные дела рассматривались в Большой палате, тогда как прочие палаты выполняли второстепенные функции. Все магистраты владели собственными должностями, что препятствовало их смещению – согласно Монтескье, именно этот момент был важнейшим условием сохранения независимости судебной власти, а следовательно, и свободы. Кроме того, магистраты принадлежали к так называемому дворянству мантии (noblesse de robe), а не к дворянству шпаги (noblesse d’épée), происходившему из феодальной знати. Сами их мантии – одни делались из темного черного бархата с отделкой горностаем, а другие, ярко-красные, предназначались для посещения торжественных месс – свидетельствовали о высоком статусе, который магистраты демонстрировали во многих процессиях. Хотя представители дворянства шпаги смотрели на parlementaires (судейских) свысока, две эти группы нередко вступали в брачные альянсы и сплачивали ряды, чтобы защитить свои финансовые привилегии. Всего в Парижском парламенте насчитывалось около 250 членов, включая судебных приставов и других должностных лиц. В парламенте также работало несколько сотен писарей, которые составляли отдельное неофициальное сословие – basoche, – иногда устраивавшее шуточные церемонии и шумные протесты. Ведением дел в парламенте занимались около 600 юристов, а также на его территории базировались всевозможные прихлебатели – нотариусы, переписчики документов, книготорговцы и даже врачи и аптекари. Два других «суверенных» суда – Счетная палата (Chambres des comptes), занимавшаяся финансовыми делами, и Высший податной суд (Court des aides) по рассмотрению налоговых дел – также находились во Дворце правосудия, который представлял собой комплекс зданий, сгруппированных вокруг шести внутренних дворов под башней Сен-Шапель. В общей сложности этот суетливый юридический мирок