Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 11

д’Аржансон добавил Департамент Парижа в сферу своей ответственности как военного министра и тем самым установил контроль над полицейскими докладами о парижских bruits, on dits и pont neufs (слухах, толках и народных песнях), которыми Морепа потчевал Людовика. Затем он развернул полицейскую кампанию по борьбе с песнями, используя свои новые полномочия для укрепления поддержки мадам де Помпадур.

Вскоре после падения Морепа полиция получила от д’Аржансона приказ арестовать автора одного стихотворения. Единственной зацепкой была первая строка: Monstre dont la noire furie («Чудовище, чья черная ярость…»). Этим чудовищем был Людовик XV, а само стихотворение было лишь одним из потока новых куплетов с нападками на короля и мадам де Помпадур. В конце концов полицейский шпик обнаружил студента-медика, у которого нашли копию стихотворения. На допросе в Бастилии тот признался, что получил ее от некоего священника, который тоже был арестован и сообщил, что получил стихотворение от другого священника, который был арестован и сказал, что получил его от третьего священника… Эта цепочка продолжалась до тех пор, пока полиция не отправила в Бастилию 14 подозреваемых, в основном студентов и молодых аббатов.

Попутно полиция напала на след еще пяти стихотворений и песен, которые копировались, заучивались наизусть, декламировались и исполнялись в различных местах, включая лекционную аудиторию в Коллеж-дю-Плесси, где молодой профессор Пьер Сигорнь продиктовал стихотворение своим студентам, а они затем поделились экземплярами со своими однокашниками. Сигорнь был первым профессором Парижского университета, преподававшим ньютоновскую физику, которую он изложил в трактате Institutions newtoniennes («Основания теории Ньютона») (1747). Один из его студентов отправил копию стихотворения своему другу, вложив его в книгу Дидро Lettre sur les aveugles («Письмо о слепых»), нелегальный антирелигиозный трактат. За написание этой книги Дидро был арестован в июле 1749 года, в то же самое время, когда полиция охотилась за теми самыми четырнадцатью распространителями песен и стихов, хотя он не имел к ним никакого отношения. В то время он погрузился в работу над редактированием «Энциклопедии», первый том которой планировалось выпустить в 1751 году, поэтому издатели, вложившие в это предприятие огромные суммы, использовали все свое влияние, дабы вызволить Дидро из тюрьмы в Венсене. Полиция же, окунувшись в так называемое дело четырнадцати, обнаружила всевозможные признаки брожения умов в тогдашней парижской культуре – ньютонианство, энциклопедизм и вольнодумство, – а заодно и враждебность к королю и его любовнице.

Д’Аржансон не обращал внимания на более масштабный аспект всей этой истории. Поэзия, как он выразился в письме генерал-лейтенанту полиции Николя-Рене Беррье, по большей части «отдает педантизмом Латинского квартала»[67]. Мелкие сошки вроде аббатов и студентов не имели значения, поскольку министр охотился за более крупной добычей. В других письмах к Беррье он сообщал, что обсуждал «дело четырнадцати» с королем, который проявил к нему большой интерес. Как следствие, д’Аржансон призывал Беррье продолжать расследование: «Вы не должны, месье, упускать нить, поскольку теперь она у нас в руках. Напротив, мы должны стремиться проследить все до самого истока, как можно выше»[68].

Д’Аржансон рассчитывал привлечь к делу сторонников Морепа, которые по-прежнему пользовались влиянием в высших эшелонах власти и угрожали вернуть Морепа утраченные позиции. Они использовали песни и стихи как оружие в продолжавшейся борьбе за доминирование в правительстве, и д’Аржансон давал отпор, устраивая репрессии против поэзии.

В конце концов полиция прекратила поиски. Автор песни Monstre dont la noire furie («Чудовище, чья черная ярость…») так и не был обнаружен – возможно, потому, что этот текст был плодом коллективного творчества, а не сочинением какого-то конкретного человека; он разрастался, переходя из уст в уста. После нескольких месяцев, проведенных в Бастилии, фигуранты «дела четырнадцати» были освобождены и приговорены к изгнанию. Эти люди понятия не имели о махинациях, которые происходили где-то наверху, далеко в Версале, – равно как и большинство парижан. Тем не менее полицейские репрессии – агенты насильно выволакивали людей из кафе и вламывались в их жилища – привлекали много внимания и вызывали возмущение. Об этих инцидентах нельзя было упоминать в газетах, однако в частных дневниках они рассматривались как важное событие. Маркиз д’Аржансон – военный министр граф д’Аржансон доводился ему братом – отмечал в своем дневнике: все вокруг учили наизусть песни и стихи, что, по его мнению, свидетельствовало об опасном расколе между парижанами и их правителями в Версале. «На публике и в узком кругу я слышу разговоры, которые меня шокируют, наблюдаю открытое презрение к правительству и глубокое недовольство его действиями, – писал маркиз д’Аржансон. – Песни и сатира льются повсюду»[69].

Хотя «дело четырнадцати» оказалось не более чем одним из эпизодов в бесконечной борьбе придворной политики, оно оставило след в памяти парижан. Полвека спустя его в ярких подробностях описывал аббат Морелле, который в студенческие годы входил в окружение Сигорня, а в подпольном бестселлере Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), опубликованном в 1781 году, оно было представлено как поворотный момент правления этого монарха[70]. Что же касается собственно песен, то они сливались с общим потоком протестных стихов, появлявшихся еще со времен Фронды, и охватывали весь спектр тем, которые волновали парижан в середине XVIII века. Во многих песнях, как уже отмечалось, выражался протест против неподобающего обращения с принцем Эдуардом, а в других осуждались Ахенский мир, налоговая политика и распущенность королевского двора.

Излюбленной мишенью этого жанра стала мадам де Помпадур. В одних песнях высмеивалась ее внешность (плоская грудь, желтоватая кожа, испорченные зубы) без каких-либо политических комментариев, в других подвергалась порицанию власть королевской любовницы над министрами, а падение Морепа приписывалось ее влиянию. Вот пример такой пуассонады на мотив застольной песни, обращенной к Морепа:

On dit que Madame Catin,

Qui vous mène si beau train

Et se plaît à la culbute,

Vous procure cette chute.

Lampons, lampons,

Camarades, lampons [71].

Говорят, что опалу вам

Устроила мадам Шлюха,

Которая водит вас за нос

И радуется вашему краху.

Пейте, пейте до дна,

Товарищи, пейте до дна.

Эти песни отнюдь не бросали вызов устоям монархии, но осуждали Помпадур за унижение престола и подвергали нападкам Людовика как недостойного правителя:

Elle ordonne, il souscrit, humilié, soumis.

Aux genoux d’une femme on voit tomber Louis.

Et jaloux d’assouvir sa passion brutale,

Il profane à ses pieds la Majesté Royale [72].

Она приказывает, он подчиняется, униженный и покорный.

Смотрите, как Луи падает ниц перед женщиной

И, полный решимости удовлетворить свою жестокую страсть,

Оскверняет королевское величие у ее ног.

В песнях присутствует прямая критика Людовика как un roi fainéant, lâche, faible, imbécile[73] («короля беспомощного, ленивого, слабого и скудоумного»). В них отражалось общее отвращение к его царствованию, скорее чем содержался некий идеологический посыл:

Les grands seigneurs s’avilissent,

Les financiers s’enrichissent,

Tous les Poissons s’agrandissent

C’est le règne des vauriens.

Вельможи теряют свою цену,

Финансисты богатеют,

Все рыбы набирают вес

В этом царстве негодяев.

Тем не менее в некоторых песнях дело доходит даже до угроз цареубийства:

Louis prend garde à ta vie.

Il est encore des Ravaillac à Paris.