Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 12

и когнитивные процессы? Может показаться, что я слишком легко допустил наложение эксплицитной и имплицитной категорий (поскольку никто не утверждал, что в этой книге речь пойдет о капризах эмоций). И хоть многое на этих страницах вызовет несогласие автора «Языков искусства», и хоть задача у меня совершенно иная, чем у него, все же заявления Нельсона Гудмена, высказанные им ближе к концу своей книги, могут стать одним из девизов моей:

Я предположил, что большинство проблем, которые преследуют нас, можно списать на доминирующую дихотомию между когнитивным и эмоциональным. На одну сторону мы помещаем ощущения, восприятие, умозаключения, догадки, все хладнокровные проверки и расследования, факт и истину; на другую – удовольствие, боль, интерес, удовлетворение, разочарование, все подсознательные реакции, симпатию и отвращение. Это успешно мешает нам увидеть, что в эстетическом опыте эмоции функционируют когнитивно.

Произведение искусства воспринимается не только с помощью органов чувств, но и с помощью эмоций [курсив Гудмена]27[13]

Единственное различие заключается в том, что мы могли бы заменить категорию «эстетический опыт» чем-то гораздо более широким (скажем, восприятием реальных образов), и что наша сфера охвата выходит за рамки «произведений искусства» и распространяется на все изображения. Но в своем последнем утверждении Гудмен делает по крайней мере одну уступку в этом направлении, и общее утверждение остается в силе. Это происходит после заявления о том, что «о символизации [т. е. в широком гудменовском смысле – обо всех изображениях] следует судить в основном по тому, насколько хорошо она служит когнитивной цели», и после некоторого лирического отступления об «эстетическом совершенстве»:

такое подчинение эстетического когнитивному совершенству требует еще одного напоминания о том, что когнитивное, хотя и противопоставляется как практическому, так и пассивному, не исключает сенсорного или эмоционального. Что то, что мы познаем благодаря искусству, ощущается нашими костями, нервами и мышцами, а также постигается нашим разумом. Что вся чувствительность и восприимчивость организма участвуют в интерпретации символов.28

Я имею в виду «интерпретацию символов» в широком смысле; это не будет книга о герменевтике.

Когда мы снова думаем о первоначальных примерах, у нас все еще остаются эти проблемы: какое доверие может быть к таким, казалось бы, невероятным историям? В каком смысле изображения могут обладать приписываемым им в этих примерах влиянием, и каким образом мы можем говорить об этом влиянии? Какова связь между сказками о спальне и реакцией на образы, воспринимаемые как эротические; или между образом, обладающим мощной способностью утешать, и развитии эмоциональной восприимчивости посредством концентрации? Эти связи имеют отношение к возможности возбуждения и эмоционального подъема при виде картины (и скульптуры тоже, но это, как мы увидим, несколько иной случай). Вслед за возбуждением и подъемом возникает целый ряд специфических симптоматических эффектов. Почему? Как? И в каком смысле мы можем это постигнуть? Конечно, это не просто вопрос сексуального возбуждения или медитативного подъема. В следующих главах я рассмотрю примеры побуждения плакать, воевать, выступать на чьей-либо стороне, совершать далекие путешествия, создавать другие образы, подобных тому, что глубоко тронуло нас, уничтожать то, что нас беспокоит, как будто мы признаем в этом самом действии его силу. Не вдаваясь в теории репрезентации, мы должны также рассмотреть, как художник заставляет изображение оказывать подобное воздействие. Но я начал с конкретных примеров, потому что они наиболее остро ставят следующие вопросы: почему мы игнорируем доказательства воздействия и провокационности изображений? Как мы можем говорить о таких вещах? Почему нас возбуждает тело на безжизненном изображении и что мы постулируем в его отсутствие? Вот вопросы, к которым мы теперь должны обратиться.

Глава 2

Изображения бога

276. Для меня было бы очень естественно описать фотографию такими словами: «У станка стоят мужчина с темными волосами и мальчик с зачесанными назад светлыми волосами». Вот как я бы описал фотографию, и если бы кто-то сказал, что это описывает не ее, а объекты, которые, вероятно, были сфотографированы, я мог бы сказать, что фотография выглядит так, как будто волосы были такого цвета.

277. Если бы меня попросили описать фотографию, я бы сделал это такими словами.[14]

Людвиг Витгенштейн, «Заметки о цвете»

На крутых склонах ущелья Алзу в городе Рокамадур в провинции Керси находится очень почитаемая статуя Пресвятой Богородицы (рис. 12).

Коллега совершает долгое путешествие, чтобы посетить его точно так же, как это делали многие паломники со средневековья до наших дней. Некоторые отправляются специально для того, чтобы добраться до Рокамадура; другие останавливаются там на пути к великому святилищу Компостела. Моя коллега отправляется туда не в надежде исцелиться от какой-то болезни, но неужели она все еще думает, как десятки тысяч людей, что от посещения маленькой статуи Богоматери Рокамадурской будет какая-то польза? Она едет не молиться. Но, возможно, ей хочется посмотреть, что такого особенного в изображении, что сделало его таким знаменитым, или, возможно, потому, что туда ездят столь многие. Мы не знаем; мы не можем точно разгадать такие мотивы. Все, что мы можем сделать, – это внимательно следить за притяжением образа. И вот моя коллега совершает трудное путешествие и прокладывает себе путь сквозь толпу, которая собралась у простой часовни, где находится это изображение. Но она видит – или ей так кажется – лишь невзрачную и довольно уродливую статуэтку. Она не может поверить во все те силы, которые ей приписывались. Скульптура должна была выглядеть красивее или внушительнее. «Я не могла в это поверить, – объявляет она по возвращении, – после столь долгого путешествия все, что я увидела, – это маленькую уродливую Мадонну с надменным выражением лица. Я была так зла на нее!»

рис. 12. Мадонна из Рокамадура

Не злость на него [изображение], а злость на нее[15]. Проблема на данный момент заключается не в разочаровании, которое возникает при осознании того, что чудесное настолько обыденно и не впечатляет. С этим мы все знакомы. Речь идет о реакции, исходящей из посылки присутствия, а не из факта репрезентации. В таких случаях репрезентируемое становится по-настоящему присутствующим, и более того, репрезентация подчиняется присутствию: «зла на него», а не «зла на нее». Конечно, когда человек раздражен, раздосадован или разгневан, порой бывает легче злиться на кого-то, чем на что-то (и в нашем обсуждении иконоборчества мы отчасти познакомимся со сложностью этой психологической области). Но все же знак стал живым воплощением того, что он обозначает. Возможно, кто-то предположит, что истовая или глубоко укоренившаяся вера в могущество Девы