Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт Страница 8

Но нет.

Искушение перед идеально приготовленным напитком и собственное высокомерие побеждают. Он уверен, что я не посмею. Уверен, что он здесь главный.

И эта его уверенность сейчас сгорит синим пламенем.

Егор подносит чашку к губам. Делает уверенный глоток.

Я задерживаю дыхание, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три.

Лицо Егора меняется, как в замедленной съемке. Сначала на нем застывает выражение почти религиозного блаженства — глаза закрываются, губы расслабляются. Секунда. И это блаженство сменяется первобытным ужасом.

Кожа приобретает пугающий пунцовый оттенок, стремительно переходящий в свекольный. Глаза распахиваются так широко, что, кажется, сейчас выкатятся из орбит. Наполняются слезами. Вены на шее вздуваются.

— Кхм… а-а-а-а! — он выплевывает остатки кофе обратно в чашку, но поздно.

Слишком поздно.

Капкан захлопнулся. Пожар внутри него уже начался, и его не потушить.

Егор вскакивает так резко, что опрокидывает тяжелый дизайнерский стул. Грохот дерева о мрамор сливается с его задушенным, хриплым воплем. Он хватает ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Его кадык ходит ходуном, он пытается что-то сказать, но из груди вылетает лишь свист, похожий на звук уходящего пара из неисправного котла.

Лицо становится мокрым от слез и пота. Он царапает горло пальцами, словно пытается вырвать оттуда огонь.

— Во… ды… — наконец выдавливает, указывая дрожащим пальцем на кран.

Потом хрипит, упираясь руками в столешницу и глядя на меня горящими от слез и ярости глазами:

— Полякова… ты что… совсем дикая? Из какой подворотни ты вылезла? У нас так… даже крыс… не травят!

Я стою, прислонившись к противоположной столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этим представлением с невозмутимостью буддийского монаха. Снаружи — сама невинность. Внутри меня все танцует джигу и запускает фейерверки. Дофамин бьет в голову, как игристое.

— Ой, кажется, я перепутала баночки, — произношу, разглядывая свои ногти. — Какая досадная, непростительная оплошность. Должно быть, это из-за раннего подъема. Знаете, мы, представители низших классов, не привыкли к комфорту и часто путаем специи. Особенно когда они так похожи по цвету.

Завьялов бросается к раковине, жадно глотая воду прямо из-под крана. Его кашель сотрясает стены кухни, отражается эхом от мраморных поверхностей. Он фыркает, разбрызгивая воду, и пытается буквально вымыть язык пальцами.

Проклятия, которые он пробует выговорить между глотками и приступами кашля, становятся для меня лучшей музыкой этого утра. Лучше любого топ-чарта. Лучше симфоний Моцарта, которые так любит моя бабуля Вера Павловна.

Наконец он отрывается от крана, весь мокрый, красный, трясущийся. На его торсе блестят капли воды. Волосы растрепались. Он выглядит так, словно только что пережил стихийное бедствие.

— Считай это объявлением войны, Полякова! — рычит, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Войны!

Глаза у него красные, влажные, но в них горит такой дикий азарт, такая ярость, что по моим рукам бегут колючие искорки.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Сокращает дистанцию до минимума. От него теперь пахнет не только кедром и бергамотом, но и жгучим перцем. Странная, дурманящая смесь.

Нависает надо мной, заставляя задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Блокирует пути к отступлению, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от меня. Я оказываюсь в ловушке из его рук, тела и запаха.

— Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю? — шепчет, наклоняясь к моему уху.

Его дыхание, все еще горячее и острое, обжигает чувствительную кожу на шее. Колени предательски слабеют. Между ног пульсирует неуместное тепло.

Что со мной не так? Почему меня заводит этот высокомерный, невыносимый мажор?

— Жду с нетерпением, — бросаю ему прямо в губы, хотя голос дрожит.

Его зрачки расширяются еще сильнее. Взгляд падает на мои губы. Задерживается там. Пространство между нами сжимается, давит, мешая дышать.

Мы стоим так близко, что я чувствую жар, исходящий от его голого торса. Вижу каждую каплю воды на его коже. Чувствую, как напряглись его мышцы. Наша игра перешла на новый уровень. Теперь это открытый вызов. Объявление войны.

И я готова принять его, даже если в итоге сгорю в этом пламени сама.

Егор резко отстраняется, словно его ударило током. Вылетает из кухни, на ходу вытирая лицо ладонью. Его шаги гулко отдаются по мраморному полу, потом раздается хлопок двери наверху.

Я остаюсь одна. Слышен только гул холодильника и стук моего собственного сердца. Смотрю на брошенную чашку, мокрые следы на столешнице и опрокинутый стул.

Мои руки дрожат — мелко, едва заметно, но этому дрожанию явно не хватает страха, чтобы оправдать себя. Это адреналин. И еще что-то, что застряло в груди, как заноза. Что-то от того, как близко было его лицо, от того, как аромат его кожи заполнил все пространство между нами, от того взгляда, что скользнул по моим губам, будто невидимая рука.

На какую-то жалкую долю секунды, когда его голос задел мое ухо, вместо того чтобы оттолкнуть его, мне вдруг захотелось притянуть ближе. Узнать, каковы его губы на вкус, дотронуться до них, провести пальцами по этим идеальным линиям пресса, почувствовать силу, с которой его пальцы обхватят мою талию.

Тьфу, Вася! Соберись, немедленно!

Он враг. Горячий, полуголый, пахнущий как гребаный эдемский сад, но враг. Мажор, который смотрел на меня как на прислугу. А реакция моего тела — всего лишь химия. Гормоны. Инстинкт размножения, который не разбирается в социальных статусах.

Ничего личного.

Выпрямляюсь, приглаживаю футболку, собираю волосы в пучок покрепче. На губах играет торжествующая улыбка, которую я не могу сдержать.

Второй раунд за мной, мажор.

Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Глава 8.1

ЕГОР

Мой язык официально объявил независимость и покинул чат. Он превратился в кусок обгоревшего гипсокартона, который я безуспешно пытаюсь реанимировать ледяными сливками прямо из пакета. Кайенский перец — это не приправа, это орудие массового поражения в руках городской партизанки.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу панорамного окна в своей комнате. В горле полыхает филиал ада, а в голове зреет план кровавой мести. Я, Егор Завьялов, человек, который разгонял скуку на закрытых вечеринках Монако, только что был унижен девчонкой в футболке с котом-астронавтом.

Унижен. И, что самое паршивое, заинтригован.

Её взгляд в тот момент, когда я горел заживо, был полон такого искреннего триумфа, что на секунду я даже забыл, как дышать. И дело было не только в перце. В этой курьерше огня больше, чем во всех моделях из моей телефонной книги вместе взятых. Те были как диетические хлебцы — красиво