Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт

Лена Харт

Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 1

ВАСИЛИСА

Я всегда знала, что моя жизнь похожа на комедию. Просто до сегодняшнего дня искренне не подозревала, что это комедия ошибок, режиссер которой явно сидит на тяжелых антидепрессантах.

Три часа пополудни. Тридцать два градуса в тени. Асфальт плавится так, что подошвы моих стареньких кед грозят стать с ним единым целым, образовав новый химический элемент. Желтый короб за плечами оттягивает спину, словно там не два веганских бургера и капучино на миндальном молоке, а коллекция свинцовых слитков.

Мой желтый электросамокат, собранный, кажется, из деталей старой стиральной машины и чьей-то недоброй воли, дребезжит на каждой трещине. До зачета по античной литературе остается ровно двадцать семь минут. Если я не сдам его сегодня, стипендия помашет мне ручкой, а значит, в следующем месяце мы с бабушкой перейдем на диету из макарон и святого духа.

— Давай, родной, ну же! — шепчу, выжимая ручку газа до упора. Батарея мигает предательским красным. — Протяни еще пару километров, я тебя потом святой водой умою!

Ветер треплет выбившиеся из пучка волосы, лепит их к влажному лбу. Вдыхаю горячий воздух, пропитанный пылью и выхлопными газами. На перекрестке загорается зеленый. Лечу вперед, мысленно уже отвечая на билет про Гомера.

И тут реальность решает, что я слишком расслабилась.

Из-за угла, игнорируя все законы физики, здравого смысла и правила дорожного движения, плавно, но неумолимо выруливает черный мастодонт. Блестящий, отполированный до зеркального блеска «Гелендваген». Он перекрывает мою полосу так вальяжно, будто вся эта дорога, весь этот город и, возможно, вся планета принадлежат лично ему.

Мои пальцы вцепляются в тормозные ручки. Резина визжит по раскаленному асфальту.

— Куда прешь, идиот?! — мой крик тонет в гудках других машин.

Время замедляется. Переднее колесо моего многострадального самоката встречается с глянцевым черным боком. Удар несильный, но законы инерции неумолимы. Я слетаю с деки, делаю грациозный пируэт в воздухе, которому позавидовала бы любая балерина Большого театра, и приземляюсь на асфальт. Короб с едой с грохотом бьется о землю, а следом за ним — мое достоинство.

Капучино на миндальном молоке сдается первым. Бежевая лужа медленно растекается по асфальту, впитываясь в подол моей любимой секонд-хендовской футболки.

Секунд пять я просто лежу, глядя в раскаленное белесое небо.

Жива? Вроде да. Руки-ноги на месте. Голова цела, если не считать монотонного гула в ушах.

Рядом раздается хлопок тяжелой дверцы автомобиля. Идеальный звук, говорящий о том, что эта дверь стоит дороже всей моей жизни.

С кряхтением сажусь, потирая ушибленную пятую точку. Мой бедный самокат валяется рядом, согнутый пополам, как грустный кузнечик. А на бампере черного монстра... о боже. На бампере красуется царапина. Маленькая, но отчетливая белая полоса на идеальном черном глянце.

— Какого черта ты творишь? — раздается надо мной голос.

Низкий бархатистый голос звучит с холодной отстраненностью, и кажется, что воздух вокруг мгновенно становится ледяным, словно сама зима решила вмешаться в этот жаркий летний день.

Поднимаю голову. Грудь сдавливает спазмом, я не могу вдохнуть. Передо мной стоит парень, будто собранный в секретной лаборатории по производству идеальных мерзавцев. Высокий, широкоплечий, в безупречной белой рубашке и брюках. Его волосы уложены с легкой, небрежной дороговизной, а линия челюсти выточена с такой безупречной точностью, словно ее фрезеровали на станке с программным управлением.

Но главное — это глаза. Холодные, надменные, смотрящие на меня сверху вниз, как на досадное пятно грязи на его пути.

От него веет ледяным кондиционированным воздухом из салона джипа, терпким ароматом кедра, бергамота и очень, очень больших денег.

— Я творю? — мой голос срывается, но я быстро беру себя в руки. Адреналин взрывается в крови. — Это ты прешь на красный, как будто купил светофор!

Хотя, судя по тачке этого мажора, он реально мог его купить...

Пытаюсь встать, опираясь на покореженный самокат. Получается не очень грациозно. Футболка в пятнах от напитка, на щеке мазок машинного масла — я чувствую это по тому, как стянуло кожу. Идеальный контраст: принц из золотой клетки и чумазая Золушка, чья карета только что превратилась в металлолом.

Он окидывает меня сканирующим взглядом от грязных кед до растрепанного пучка, и его ноздри едва заметно дергаются.

— Камикадзе из трущоб, — цедит сквозь зубы. Идеальные зубы, разумеется. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит покраска? Твоей почки не хватит расплатиться.

— Моя почка работает отлично, в отличие от содержимого твоей черепушки! — парирую, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. Желтый короб за спиной делает меня похожей на разъяренного черепашку-ниндзя, но отступать я не намерена. — Ты подрезал меня! Правила дорожного движения для всех одни, или у вас, мажоров, к ним идет VIP-подписка с правом игнорировать окружающих?

Он делает шаг ко мне, и я застываю на месте. Терпкий запах кедра, бергамота и самодовольства окутывает меня, и на секунду предательски кружится голова. Я злюсь на собственные легкие за то, что они так жадно втягивают этот воздух. Отвратительная, мерзкая, животная реакция.

— Послушай меня, курьер, — его голос становится тише, обволакивающим, но от этого не менее угрожающим. — Ты въехала в мою машину и испортила мне день. Ты сейчас же дашь мне номер своей страховки, паспорта или что там у тебя есть, прежде чем я вызову полицию и испорчу жизнь тебе.

— Полицию? Давай! Вызывай! — достаю из кармана свой треснутый смартфон и машу им у его идеального носа. — Пусть приедут и посмотрят камеры наблюдения! Там четко видно, как твой папочкин танк вылетает на перекресток на красный!

При слове «папочкин» он мрачнеет. Скулы напрягаются, желваки перекатываются под кожей. Я попала в какую-то болевую точку? Отлично.

— Не смей упоминать моего отца, — голос падает до опасного шепота.

— А что такое? Папочка расстроится, что его драгоценный сыночек поцарапал игрушку? — меня уже несет. Остатки веганского бургера из короба подозрительно пахнут, зачет провален, самокат мертв. Мне нечего терять. — Думаешь, если нацепил шмотки от Армани и сел в «Гелик», то стал властелином мира? Да ты просто избалованный сноб, который не может даже извиниться за свою ошибку!

Вокруг уже собирается небольшая толпа зевак. Кто-то достает телефоны.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах нет ни капли веселья, только глухое раздражение и… что-то еще? Какая-то глубокая, загнанная внутрь злость, которая, кажется, вообще не связана со мной или этой царапиной.

— Знаешь что, — он лезет в карман брюк и