Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт Страница 2

Он протягивает мне деньги с таким видом, словно подает милостыню прокаженной.

Внутри меня будто лопается натянутая струна. К горлу подкатывает горячая, едкая обида. Я бедна. Да, я считаю каждую копейку. Да, я работаю на трех работах. Но я никогда, ни за какие деньги не позволю такому напыщенному индюку унижать себя.

Смотрю на хрустящие купюры в его пальцах. Длинные, ухоженные пальцы белоручки.

А потом достаю из заднего кармана джинсов свои деньги. Три смятые бумажки по пятьсот рублей — всё, что осталось до стипендии, которой теперь не будет.

Комкаю их в кулаке и с размаху швыряю ему прямо в его идеальную грудь.

— Это тебе на полировку! — чеканю, глядя прямо в его ледяные глаза. — Сдачу оставь себе на курсы хороших манер!

Купюры ударяются о его белую рубашку и падают на асфальт. Он застывает, моргнув от неожиданности. Похоже, в его мире не принято отказываться от денег.

Разворачиваюсь, подхватываю свой мертвый самокат. Он с душераздирающим скрежетом волочится по асфальту, но я, высоко подняв голову, иду прочь. Колено ноет, жопа болит, а кофе липнет к спине.

Затылком ощущаю его тяжелый, как наковальня, взгляд, и все волоски встают дыбом, кожу покалывает от напряжения. Унижение и злость обжигают изнутри.

— Идиот, — бормочу, заставляя себя не оборачиваться и против воли представляя его холодные, надменные и до неприличия красивые глаза.

Черт.

Глава 2

ВАСИЛИСА

Если день начался с того, что тебя сбивает черный «Гелендваген», а заканчивается проваленным зачетом по античной литературе, логично предположить, что лимит неудач на сутки исчерпан.

Но у Вселенной на мой счет всегда были особые планы с пометкой «сюрприз».

Я вваливаюсь в нашу крошечную хрущевку, волоча за собой останки самоката. Воздух в коридоре кажется густым и тяжелым. Запах корвалола, смешанный с пыльной сладостью старых книжных переплетов, ударяет в нос, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Вцепляюсь пальцами в раму самоката, холодный металл впивается в кожу, не давая ногам подкоситься.

— Бабуля! — бросаю рюкзак на пол и, спотыкаясь, мчусь в комнату.

Вера Павловна, моя любимая бабушка, женщина, которая цитирует Шекспира наизусть и печет лучшие в мире шарлотки, восседает на стареньком диване. Восседает с истинно королевским достоинством, несмотря на то, что её правая нога покоится на горе подушек и выглядит как гигантский белый зефир.

Рядом, словно коршун над добычей, нависает наш участковый врач — уставший мужчина в мятом халате.

— Сложный перелом лодыжки, — констатирует он, захлопывая свой видавший виды чемоданчик. — Месяц в гипсе минимум. Никаких нагрузок, полный покой. Вера Павловна, я же вам говорил — оставьте стремянки молодежи!

— Голубчик, — бабушка поправляет съехавшую шаль с таким видом, будто это горностаевая мантия. — Мой Байрон стоял на верхней полке. Юношам свойственно стремиться ввысь, даже если это всего лишь книжный шкаф.

— Бабушка! — опускаюсь на колени перед диваном. Воздуха не хватает, в горле встает ком. Мой единственный родной человек. — Как же ты так?

— Ох, Васенька, — она театрально вздыхает, прикладывая тонкую ладонь к груди. Её глаза на секунду встречаются с моими, и в их глубине нет ни боли, ни слабости. Только холодный, ясный и острый блеск, как у ястреба, высматривающего добычу. Этот взгляд длится всего мгновение, прежде чем она снова превращается в беспомощную страдалицу. — Моя координация подвела меня. Видимо, я уже не та легкая лань, что танцевала вальс в консерватории.

Врач уходит, оставив на столе рецепты и ворох наставлений. Я сижу на скрипучем паркете, глядя на её загипсованную ногу, и в голове вместо цифр бешено крутится одна-единственная мысль. Холодные, надменные глаза и губы, презрительно цедящие: «Тебе не помешает». Если бы не этот ублюдок и его чертов «Гелендваген», я бы успела домой раньше. Я бы была здесь.

Шок отступает, и в голове запускается безжалостный калькулятор последствий: разбитый самокат означает прощание с курьерской работой, проваленный зачёт лишает меня стипендии, а необходимость постоянно находиться рядом с бабушкой в гипсе ставит под угрозу и смены в кофейне, и выгул собак.

Мы по уши в яме с тем, о чем приличные люди в слух не говорят, и эта яма только что стала глубже и темнее, как Марианская впадина.

— Васенька, не хмурь лоб, у тебя появятся морщины, как у графини де Тромп, — бабушка гладит меня по растрепанным волосам. — Мы что-нибудь придумаем. В конце концов, у нас есть гречка.

Заливистая трель стационарного телефона взрывается в тишине коридора. Да, у нас до сих пор есть стационарный телефон.

Бреду в коридор и снимаю тяжелую пластиковую трубку.

— Слушаю.

— Василиса? Это Элеонора Карловна.

Невольно выпрямляюсь, будто перед строгим строевым смотром. Голос Элеоноры Карловны Завьяловой, старинной подруги моей бабушки, звучит четко и властно, словно автоматная очередь, где каждое слово — меткий выстрел. Эта женщина, похожая на генерала в юбке и жемчугах, держит в ежовых рукавицах и свою семью, и бизнес, с одинаковой холодной решимостью. Их дружба с бабушкой давно превратилась в бесконечную череду интеллектуальных дуэлей и азартных пари, где на кону неизменно оказывается бутылка их любимой наливки.

— Здравствуйте, Элеонора Карловна.

— До меня дошли слухи о пируэтах Веры со стремянки. Как она?

Как-то быстро летят слухи...

— Перелом. Месяц в гипсе.

В трубке повисает многозначительная пауза. Затем раздается сухой, деловой стук — видимо, она постучала идеальным маникюром по столу из красного дерева.

— Значит так, Василиса. Я не позволю своей подруге чахнуть в этой вашей... хрущевке. Духота, пятый этаж без лифта. В таких условиях не выздоравливают.

— Мы справимся, — упрямо выталкиваю слова, хотя голос предательски сипит. Я панически боюсь благотворительности, особенно такой, которая пахнет дорогими духами и снисхождением.

— Не неси чушь, девочка. Мой загородный коттедж сейчас пустует. Воздух, сосны, бассейн. Мой личный повар, горничная и физиотерапевт. Вера переезжает ко мне завтра утром.

На заднем плане, где-то в глубине ее мраморных хором, раздается молодой, чуть ленивый мужской голос. Звучит он приглушенно, но отчетливо:

— Здравствуй, ба. Хотела меня видеть?

Сердце замирает на мгновение, когда до меня долетает голос, смутно знакомый, с той самой бархатной интонацией, от которой у меня до сих пор сводит зубы. Нет, я наверняка просто схожу с ума от собственной паранойи.

Лицо обдает жаром. Вцепляюсь в телефонную трубку с такой силой, что суставы пальцев выступают белыми бугорками. Каждое слово Элеоноры Карловны хлещет по больному, заставляя меня сжаться.

— Элеонора Карловна, мы не можем... такая щедрость! Мы не нахлебники!