Дьявол Дублина - Б. Б. Истон Страница 8

И вот так железная дверь в моём горле захлопнулась снова.

Я почти слышал, как защёлкиваются цепи, засовы, замки, запирая все слова внутри, беря мои мысли в плен вместе с возможностью хотя бы притворяться нормальным человеком.

Урод.

Демон.

Ублюдок Сатаны.

Он не говорит, потому что у него раздвоенный язык, как у змеи.

Говорят, у него хвост с вилкой на конце.

Говорят, он убил собственную мать.

Знаешь, его отец — сам Дьявол.

Чистое зло. Ты только посмотри на эти глаза.

Мне стало нечем дышать. Огонь в животе разгорелся в адское пламя, обжигал кожу, выступил потом. Я резко отвернулся и вытащил волосы из-за ушей, натянув их вперёд, чтобы скрыть пылающие щёки.

Тяжёлые шаги Дарби приближались.

— Я пыталась прийти поиграть сразу, как приехала, но всё время шёл дождь! Мама не разрешала выходить, потому что я испачкаю одежду, а я сказала, что в этом же весь смысл игровой одежды, но тогда она накричала на меня за дерзость и сказала, что мне нужно проводить время с тётей, дядей и дедушкой. Но они такие скуууучные. А у дедушки вообще нет детских игрушек. Я целых три дня выкладывала узоры из его фишек для покера и карт, и... о боже мой!

Дарби замерла в дверях, и её тень легла на мою работу.

— Келлен! У тебя есть мебель!

Она вошла в центр коттеджа, медленно поворачиваясь, прижимая пакет к груди, и выражение восторга на её лице подействовало на мою пылающую кожу, как прохладный ветер.

Пока она разглядывала каждый стул из веток, стол из пня и соломенную кровать, я разглядывал её. Она стала чуть выше. Волосы чуть длиннее. Но стоило ей войти в этот лес, как весь прошедший год моей жизни — каждая дерьмовая секунда — просто исчез.

— Подожди. — Она повернулась ко мне. — Это ты всё сделал?

Я кивнул.

Я работал здесь каждый день с тех пор, как она уехала. Делать что-то руками было единственным способом не сойти с ума от ожидания. И я думал, что возможно, если привести коттедж в порядок, я смогу однажды здесь жить. Просто… сбежать и не возвращаться.

— Ой! Чайный сервиз бабушки! Я совсем про него забыла! — Дарби подняла крошечную чашку с подноса. — И смотри… тут даже чай есть!

Она притворилась, что пьёт дождевую воду, захихикала и поставила чашку обратно в залитое блюдце.

Когда она повернулась ко мне, её улыбка начала медленно гаснуть.

Я опустил голову, позволяя волосам закрыть лицо. Отец Генри уже много лет хотел меня подстричь, но каждый раз, когда заводил об этом разговор, я просто указывал на изображение Иисуса на стене — такие висели в каждой комнате — и он замолкал.

Я не хотел быть похожим на Иисуса. Бог и его сын были для меня так же мертвы, как и я для них. Мне просто нужен был барьер между мной и взглядом каждого ублюдка в Гленшире.

В школе было хуже всего. Они спорили, кто меня толкнёт, ударит, плюнет, отрежет прядь волос. Звали меня Адским Парнем. Говорили, что я сын Сатаны.

И это было правдой. Отец Генри так сказал. Он сказал это всей деревне.

Но не Дарби.

— Вау, — улыбнулась она. — Твои волосы так отросли.

Я видел только её проклятые жёлтые сапоги, когда она подошла вплотную.

— Я тебе кое-что принесла.

Она сунула мне в живот бумажный пакет. Из меня вырвался хрип, когда я поймал его. Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

Я взглянул на неё сквозь волосы и прикусил щёку, чтобы не улыбнуться. Она подпрыгивала на месте, сияя.

— Открывай! Открывай!

Я поставил пакет на землю с глухим стуком и засунул руку внутрь. Достал стеклянную банку из-под корнишонов. Только вместо огурцов там была...

— Вода! — взвизгнула Дарби. — У дедушки только стаканы, так что пришлось взять старую банку, но я её очень-очень хорошо вымыла!

Я открутил крышку и понюхал. Пахло рассолом, но мне было плевать. Я не пил с самого завтрака. Я не хотел идти домой — вдруг Дарби придёт.

Если честно, я вообще не хотел идти домой.

Я пил эту уксусную воду большими глотками, пока не пришлось остановиться, чтобы вдохнуть. Потом пил ещё. Вода стекала по подбородку и за воротник, а Дарби смеялась.

— Видно ты очень хотел пить.

Когда я уже не мог влить в себя ни капли, я закрутил крышку и вытер рот футболкой, чувствуя, как снова горят мои щёки. Дарби, наверное, считала меня отвратительным, но если и так, она была слишком добра, чтобы это показать.

— Там ещё кое-что есть! — сказала она, показывая на пакет. — Смотри! Смотри!

Я поставил банку на землю и глубоко вдохнул. Потом снова полез в пакет. Пальцы задели что-то шершавое, крошковатое.

— Это твои любимые! — захлопала в ладоши Дарби, когда я вытащил пригоршню раскрошенного печенья.

У меня потекли слюнки, но горло сжалось так, будто на шею накинули тяжёлые ржавые цепи. Дышать стало трудно. Глотать? Невозможно.

Я положил печенье обратно. Дарби нахмурилась.

Я хотел сказать «прости». Хотел сказать, что скучал по ней каждую грёбаную секунду. Хотел сказать, что не могу есть, потому что со мной что-то не так — с моим горлом, и оно ничего не пропускает. Даже слово «спасибо».

Но я не смог. И это её расстроило.

Дарби уставилась на свои резиновые сапоги, надув губу, и меня накрыла ледяная паника.

Она уйдёт.

Если я ничего не сделаю, она уйдёт.

Я не мог говорить. Не мог есть. И в отчаянии сделал то, чего не делал с другим человеком с тех пор, как мне было пять.

Я шагнул вперёд и обнял её.

Её голова едва доходила мне до плеча, но она обвила руками мою талию и сжала так сильно, что я едва не рассмеялся.

Уткнувшись лицом мне в грудь, она сказала:

— Дедушка говорит, что мне нельзя с тобой играть, потому что твой папа Дьявол. Но мне всё равно. И ещё он говорит, что мой папа сукин сын, но ты же всё равно будешь со мной играть, правда?

Мне больше не хотелось смеяться.

Она знала. Знала и всё равно пришла.

Я зажмурился и кивнул сквозь боль, коснувшись подбородком её макушки, чтобы она почувствовала мой ответ.

— Отлично! — весело сказала Дарби, отпуская меня. — Тогда давай играть