Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак Страница 6

Диагноз я себе ставить отказалась. Врачебная тайна. От самой себя.

Глава 8

*Сергей*

Я увидел её у магазина случайно. Ну как случайно — шёл за хлебом. Четвёртый раз за день. Хлеб в доме кончался с подозрительной скоростью, учитывая, что я его не ел.

Она сидела на лавочке с дедом Митяем и бабой Нюрой. И хохотала.

Не по-московски — вежливо, в четверть силы, с оглядкой на макияж. А по-нашему: запрокинув голову, во всё горло, хлопая Митяя по рукаву.

—...и он мне заявляет: «Любовь Петровна, у вас нецелевое расходование средств!» А я ему: «Милый мой, у меня вся жизнь — нецелевое расходование! И ничего — рентабельная!»

Баба Нюра утирала слёзы платком. Митяй стучал палкой в землю от восторга, как дятел.

— А ты, Петровна, заходи ко мне, — сипела Нюра, — я тебе рассаду перцев дам. Глафира, покойница, мои перцы уважала. Говорила: Нюрка, у тебя не перцы, а произведения!

— Зайду, Нюра Пантелеевна. С меня варенье. Тёткино. Только вам — из стратегического запаса.

И я стоял с батоном под мышкой, как дурак на выставке, и понимал простую вещь: москвичка из неё вышла, как побелка. Наносная. Дождик прошёл — и проступила та самая девчонка, которая знала по именам всех деревенских собак и таскала со мной ранетки у деда Архипа.

Моя девчонка. Которая двадцать лет была не моей по одной-единственной причине: два гордых барана и одна болтливая деревня.

Она меня заметила. Мгновенно подобралась — спина прямая, подбородок вверх. Флаг поднят, гарнизон к обороне готов.

— О, — сказала она. — Глава. Собственной персоной. Пришёл перекрыть нам хлеб? Или лавочку узаконить под снос?

— Пришёл убедиться, что ты не агитируешь население против законной власти.

— Законная власть сама себя дискредитирует. Гусями. В пять утра. С комментариями.

— Это культурная программа. Просвещение отдалённых территорий.

— Это мелкое хулиганство, — она поднялась с лавочки. — Статья, между прочим. Я узнавала.

— Она узнавала! — восхитился Митяй. — Семёныч, слыхал? Она про тебя узнавала!

— Про статью! — отрезала Люба, но — я видел, я теперь всё про неё видел — кончики ушей у неё порозовели. — Исключительно про статью. Всего доброго, граждане. Пойду, пока представитель власти не оштрафовал меня за громкий смех.

И ушла. С гордо поднятой головой, походкой «пленных не берём». Метров через двадцать, правда, обернулась. На полсекунды. Проверить, смотрю ли.

Смотрел. Ещё как смотрел.

— Семёныч, — Митяй похлопал ладонью по освободившейся лавочке. — Сядь. Разговор есть.

Я сел. Нюра деликатно отвернулась, но уши у неё развернулись в нашу сторону, как локаторы.

— Я тебе как старый человек скажу, — Митяй смотрел вслед Любе. — Я на этой лавке сорок лет сижу. Я тут всё видел. И как ты за ней в юности бегал, видел. И как она уезжала — тоже. Она в маршрутке ревела, я в окно видел, а ты, дурень, на станцию так и не пришёл.

— Митяй...

— Не мычи. Ты вот что пойми: бабы, они как электричка. Одну упустил — жди следующую. А эта, — он ткнул палкой в сторону Любкиного дома, — эта не электричка. Эта — последний поезд, Семёныч. Литерный. Больше по нашей ветке такие не ходят. Так что либо силки расставляй, либо отпускай насовсем. Третий раз она не приедет. Возраст у вас не тот, чтобы по двадцать лет думать.

Я сидел, мял батон и молчал. А внутри что-то поворачивалось — тяжело, со скрипом, как тот вентиль. Двадцать лет я жил на запертой воде. Удобно, между прочим: сухо, спокойно, ничего не течёт. И ничего не растёт.

— Нюра, — сказал я наконец. — Ставки ещё принимаешь?

— А то! — оживилась бабка. — Тебе на какой исход?

— На Покров, — сказал я и встал. — Поставь на Покров. Всё, что там у Митяя накоплено.

— Э! — взвился дед. — Ты мне пенсию не транжирь!

— Я тебе её удваиваю, — сказал я и пошёл домой.

Чего уж тянуть. Силки так силки.

Знать бы ещё, кто в них первым попадётся. Хотя, если по-честному, я уже знал. Я в них сидел с той самой остановки. С чемоданом её дурацким. С «Серёжа?» этим, от которого у меня неделю в груди гудело, как в трансформаторной будке.

Гуси у сарая проводили меня понимающим гоготом. Богдан, прораб, посмотрел с уважением.

— Завтра выходной, — сказал я ему. — Экскурсий не будет. Начинаем мирные переговоры.

Знал бы я, что вместо переговоров назавтра будет ливень, — соломки бы постелил. Хотя нет. Не постелил бы. Как оказалось, это был лучший ливень в моей жизни.

Глава 9

*Люба*

Ливень обрушился на Гусиновку, как обиженный поставщик, — внезапно, с претензиями и без предупреждения. Только что было душное марево — и вот уже небо прорвало по всем швам, и вода лупила по теплицам так, будто у неё с ними личные счёты.

А у меня в четвёртой теплице плёнка держалась на честном слове и двух прищепках. Метафора всей моей жизни, между прочим.

— Куда?! — заорала мне вслед Валюха, но я уже неслась через огород, прижимая к груди рулон плёнки, как эвакуированное дитя.

Дальше события развивались стремительно и глупо, как всё лучшее в моей биографии. Я натягивала плёнку, ветер вырывал её из рук, дождь заливал глаза, и на четвёртой минуте этой неравной борьбы моя нога поехала по раскисшей глине.

Мир кувыркнулся. Красиво так, с оборотом. Я приземлилась в грязь всем, чем богата, лодыжку прошило болью, и я заорала так, что, полагаю, в райцентре сработала пара сигнализаций.

Он прибежал через минуту. Через минуту! По ливню, по грязи, через межу — сломя голову, несмотря на навоз, Киркорова и всю нашу войну.

— Ты чего, дура, в такую погоду по грязи лазишь?! — рявкнул он, падая рядом на колени.

— Сам дурак! У меня плёнка!

— У тебя нога! — он ощупал лодыжку, и я зашипела. — Так. Всё. Едем в травмпункт.

— Никуда мы не едем! Дойду сама!

— Ага, — сказал он. И просто поднял меня. На руки. Как рулон плёнки.

— Пусти! Конопля! Я тяжёлая! Я не девочка, я взрослая женщина с плотной костной структурой!

— Разговорчики, — буркнул он и понёс.

И вот тут случилось страшное. Я перестала брыкаться. Я — женщина, которая двадцать лет всё сама: сама зарабатывала, сама рожала, сама выносила мусор, мужа и приговоры конкурентам, — вцепилась в его шею и позволила себя нести. Через дождь. Молча.

От него пахло дождём, сеном и почему-то домом. Последнее было совсем уж непозволительно, и я на всякий случай списала это на болевой шок.

Он занёс меня в дом,