Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак Страница 7

— Надо лёд, — буркнул он.

— В морозилке. Там ещё пельмени, не перепутай.

Он хмыкнул и ушёл на кухню. Я слушала, как он гремит морозилкой, и осматривала диспозицию: я — мокрая, в грязи, с ногой-баклажаном. Он — мокрый, в моём доме, впервые за двадцать лет. Зрителей — ноль. Занавес открыт, суфлёра нет, текст забыт.

Он вернулся, сел рядом, приложил лёд, завёрнутый в полотенце. Большие руки. Осторожные, как будто я фарфоровая, хотя пять минут назад он орал «дура». Капли дождя стекали с его волос на скулы. Я смотрела — на морщинки у глаз, на седину на висках, на упрямый рот — и вдруг поняла с ужасающей, бухгалтерской ясностью: ничего не прошло. Совсем ничего. Инвентаризация показала, что чувства в наличии, все двадцать лет хранения, срок годности не истёк.

— Что смотришь? — не поднимая головы, спросил он.

— Ущерб оцениваю, — соврала я.

— Ну-ну, — сказал он. И поднял глаза.

И вот тут стало ясно, что врушка из меня вышла ещё хуже, чем аграрий. А аграрий из меня, напомню, лежал только что в грязи кверху жопой.

За окном грохотал ливень. Между нами грохотало погромче.

Глава 10

*Люба*

— Сергей...

— Люба...

Мы произнесли одновременно и замолчали. Дождь барабанил по крыше — единственный в этой комнате, кто не стеснялся говорить.

— Давай ты, — сказал он.

— Нет уж, давай ты. Ты глава, тебе по должности положено выступать.

— Между прочим, на последнем заседании ты бы мне и слова не дала.

— Правильно. Председателю слово не давали, — я поправила лёд на ноге, тянула время, как двоечница у доски. А потом выдохнула и спросила то, что двадцать лет носила с собой, как камень в кармане: — Почему ты тогда поверил сплетням?

Он замер. Долго молчал. Потом ответил вопросом — узнаю школу:

— А почему ты не осталась и не доказала, что они врут?

— Потому что мне было двадцать! — я почувствовала, как голос предательски садится. — Я была гордая и глупая. Тётя Маня несла свою чушь на каждом углу — про меня и про того заезжего, с которым я, на минуточку, два слова сказала у клуба! Отец орал, что ты мне не пара, что Конопля — фамилия несерьёзная и семья не та. А ты... — я сглотнула. — Ты молчал, Серёжа. Неделю. Просто молчал. И я решила: раз молчит — значит, поверил. А раз поверил — значит, я недостаточно хороша, чтобы за меня бороться. И я уехала первой. Чтобы не быть брошенной второй.

— Дура, — сказал он тихо. Без злости. Почти нежно.

— Спасибо. Ты сегодня второй раз это говоришь, я веду счёт.

— Я молчал, потому что ждал. — Он смотрел в пол. — Гордый был, как гусь. Думал: если ей надо — придёт и объяснит. Я же обиженный, мне по статусу положено сидеть и страдать красиво. А ты собрала чемодан. Я узнал, что ты уехала, от Петькиного отца. В магазине. Между хлебом и селёдкой мне сообщили, что жизнь моя закончилась.

— А потом была Танька, — сказала я. Не спросила — сказала.

— А потом была Танька, — согласился он. — Она же всегда крутилась рядом и ждала. И всем рассказывала, что я вот-вот образумлюсь и брошу думать про «непутёвую Любку». И я женился. Назло. — Он усмехнулся криво. — Кому назло, Люб? Себе. Я в этом деле талант. Испортил жизнь ей, себе, а теперь вон — Валька мамиными фразами разговаривает, а я слушаю и терплю, потому что виноват. Женился на одной, а думал про другую. Двадцать лет думал. Это, знаешь, не лечится. Я пробовал.

Тишина. Только дождь. Я смотрела на этого большого упрямого мужика, и внутри у меня рушились подпорки, которые я двадцать лет возводила по всем строительным нормам.

— А я замуж вышла за первого, кто сказал, что я не железная, — призналась я. — Наврал, конечно. Через год уже говорил, что железная. Через десять — что калькулятор. Восемнадцать лет я тащила его на себе и думала: вот она, взрослая жизнь, все так живут. А сама, — я засмеялась, и смех вышел мокрый, — сама каждое лето, когда пахло сеном, вспоминала одну яблоню. И одного балбеса под ней.

— Балбес подтверждает, — хрипло сказал он. — Яблоня, кстати, жива. Плодоносит. Я проверял. Каждый год проверял, если честно.

— А теперь? — прошептала я. Сама не веря, что спрашиваю. — Теперь мы кто, Серёж?

— Теперь я просто упрямый, — он усмехнулся. — И всё ещё обиженный.

— Сергей Семёныч Конопля. Вы — невыносимый человек.

— Любовь Петровна Гусева. Вы — сущее наказание.

Мы подняли взгляд на друг друга. И время остановилось. А потом он поцеловал меня.

Так, как, наверное, мечтал двадцать лет. Жадно, отчаянно, держа мое лицо в ладонях, будто боялся, что я исчезну, растворюсь, уеду первой маршруткой, как тогда.

А я целовала в ответ — забыв про распухшую ногу, про войну, про навоз, про Киркорова и про то, что взрослая, разумная, дважды обжёгшаяся женщина так себя не ведёт.

Взрослая разумная женщина, как выяснилось, все эти годы только этого и ждала. Просто ей никто не докладывал.

Глава 11

*Сергей*

Двадцать лет я убеждал себя, что забыл, какая она на вкус.

Двадцать лет я врал. Профессионально, системно, с занесением в личное дело.

Она отвечала на поцелуй — сначала осторожно, как будто проверяла брод, потом так, что у меня земля ушла из-под ног. Учитывая, что я сидел, это достижение.

— Нога, — спохватился я, отрываясь. — У тебя нога. Лёд. Травма. Я, как ответственное лицо...

— Конопля, — сказала она, глядя на меня темными, совершенно шальными глазами. — Вот сейчас — председателю слово точно не давали.

И я замолчал. Впервые в жизни — с огромным удовольствием.

Дальше был хаос. Прекрасный, долгожданный, двадцать лет откладываемый хаос. Мокрая рубашка не хотела сниматься и была порвана.

— Я зашью, — прохрипела Люба.

— Да гори она!

Диван скрипел, как несмазанная телега, и мы смеялись в поцелуи, и это было лучше любой тишины. Она задела больной ногой подлокотник, ойкнула, я замер. Ну нет, так не пойдёт!

— Всё, всё, лежи, командовать буду я, — скомандовал я и она, вдруг послушалась. Люба Гусева. Послушалась. Дождь за окном, по-моему, зааплодировал.

Мы были не мальчик и девочка. У неё — морщинки у глаз и шрам от аппендицита, у меня — седина и спина, которая утром выскажет всё, что думает о диванах. И это было