Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак Страница 5

Зачем? Хороший вопрос. Официальная версия — профилактика коммуникаций. Неофициальную я себе не озвучивал, потому что неофициальная звучала как «хотел, чтобы она пришла». А сорокапятилетнему мужику, главе сельсовета, такое озвучивать стыдно. Это ж уровень третьего класса: дёрнуть за косичку, чтобы обернулась.

Результат превзошёл ожидания.

В десять вечера калитка грохнула так, что гуси в сарае проснулись и заматерились по-своему. По двору неслась Люба — мокрая, босая, в халате, с намыленной головой. Пена стекала по виску. Глаза метали молнии категории «повышенная опасность».

— Конопля!!!

— Добрый вечер, — сказал я, изо всех сил удерживая лицо. Лицо удерживалось плохо.

— Я стою в тазике! В тазике, понимаешь?! Как в девятнадцатом веке! С шампунем на голове! Намылилась — и ХЛОП! Всё! Тишина! Я думала, у меня в жизни уже было всё дно, но нет — сегодня я узнала, снизу могут постучать!

— Авария, наверное, — я задумчиво изучил вечернее небо, а в груди поднимался нездоровый азарт. — Коммуникации изношенные. Я, как глава, обязательно подниму вопрос на совете. Заседание в четверг. Приходи, кстати. Внесёшь предложение в порядке общественной инициативы.

— Я тебе покажу заседание! Я тебе такую общественную инициативу устрою, что ты протоколы до пенсии писать будешь! Стоя! В тазике!

Она стояла посреди моего двора — мокрая, злая, в халате, с пеной на виске, — и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Широко. Непозволительно. Потому что передо мной была не московская бизнес-леди с бронированной улыбкой, которую она носила, как каску. Передо мной была Любка. Та самая, которая в восемнадцать гонялась за мной с крапивой вокруг колодца. Двадцать лет, салоны, каблуки, Louis Vuitton — а поскреби, и вот она. Настоящая.

— Чего лыбишься?! — она сощурилась. — Так. Ты специально. Ты. Специально. Перекрыл. Воду. — она отчеканила каждое слово.

— Докажи, — сказал я. Второй раз за две недели. Начинаю злоупотреблять.

— Знаешь что, Конопля... — она набрала воздуха. Я приготовился к лексике, не предусмотренной протоколами сельсовета. Но она вдруг выдохнула и сказала почти спокойно, что было страшнее: — Ладно. Хорошо. Запомни этот вечер, Сергей Семёныч. Потому что, когда я закончу, ты будешь вспоминать его как последний спокойный.

— Жду с нетерпением, — честно сказал я.

Она развернулась и пошла к калитке. Халат при ходьбе делал что-то такое, о чём главе сельсовета думать не положено. Я а думал. Каюсь второй раз.

— Вода будет через десять минут! — крикнул я вслед. — И, Люб!

Она обернулась.

— Тебе идёт шампунь.

Звук, который она издала, я не возьмусь передать в официальном документе. Что-то между рычанием и обещанием. Калитка грохнула второй раз. Гуси в сарае одобрительно загоготали — они за движуху.

Я пошёл откручивать вентиль. А у забора обнаружился дед Митяй — стоял, опершись на палку, и качал головой с видом человека, наблюдающего гибель цивилизации.

— Семёныч. Ты ж глава. Должностное лицо. А ведёшь себя как пацан зелёный.

— Митяй, — я крутанул вентиль, и труба довольно загудела. — А я, может, впервые за двадцать лет себя живым чувствую.

Дед пожевал губами. Посмотрел на Любкин дом, где как раз зажглось окно. Посмотрел на меня.

— А-а-а, — протянул он с бесконечным пониманием. — Ну, тогда крути обратно. Пусть ещё побегает.

— Иди домой, вредитель.

— Я-то пойду, — Митяй заковылял вдоль забора и уже из темноты добавил: — А ты, Семёныч, имей в виду: у Нюрки на вас ставки принимают. Я на тебя поставил. Не подведи, у меня пенсия маленькая.

Глава 7

*Люба*

Месть — блюдо, которое подают холодным. Или, в моём конкретном случае, — свежим, дымящимся и в объёме одной тонны.

КамАЗ пришёл в семь утра. Водитель, дядя Коля, уточнил дважды:

— Точно сюда? Прям вдоль забора Семёныча?

— Прямо вдоль. Аккуратненько. С любовью.

— С любовью навоз ещё не сгружал, — крякнул дядя Коля, но сгрузил. Профессионал.

Несколько тон отборного, душистого, наисвежайшего удобрения легла живописной грядой ровно по меже. С подветренной стороны — я лично сверилась с прогнозом. Не зря я в Москве на йогу ходила: дыхательные практики и работа с потоками, всё пригодилось.

Сергей вышел на крыльцо через двадцать минут. Постоял. Понюхал. Медленно повернул голову в мою сторону — я как раз завтракала на своём крыльце, с видом на его лицо. Прекрасный вид. Рекомендую.

— Гусева. Это что?

— Это удобрение! — я помахала ему бутербродом. — Для будущих грядок! Полежит месяцок, дозреет. Агротехнология!

— У тебя грядки с другой стороны участка!

— Логистика — моё слабое место! — крикнула я счастливо. — Я же баба, что с меня взять!

— Ты ненормальная!

— Я аграрий!

На следующее утро в пять ноль-ноль над Гусиновкой взошло солнце. А в пять ноль-одну — Филипп Киркоров. Колонку я выставила в открытое окно, направив, как орудие, на дом соседа.

«Зайка моя» на полной громкости — это, доложу я вам, оружие, которое стоило бы запретить какой-нибудь конвенцией. Стёкла дрожали. Собаки выли подпевая. Гуси, по слухам, неслись потом двое суток с перепугу, и Гриша бегал считать яйца с калькулятором.

Ответный удар последовал через день: Сергей начал выгуливать поголовье строго под моими окнами. В пять утра. С комментариями экскурсовода:

— Идём, идём, девочки! Вот тут, обратите внимание, живёт москвичка! Тут у нас памятник культуры: женщина, которая всё сама! Не подходите близко — кусается и включает Киркорова!

Гуси гоготали. Я подозреваю — смеялись.

Село наблюдало за нами, как за сериалом. К концу ещё одной недели, по донесениям Валюхи, бабки на лавочке у магазина официально принимали ставки, а баб Нюра вела ведомость.

— Коэффициенты озвучить? — деловито спросила Валюха, перебирая рассаду. — На «поженятся до Покрова» — один к трём. На «до Спаса» — один к пяти. Митяй вчера удвоил на Семёныча.

— Передай букмекерской конторе, — процедила я, втыкая лопату в грядку, — что скорее его гуси пешком на юг уйдут, чем я... чем мы... В общем, никаких Покровов!

— Ага, — Валюха достала блокнотик и что-то черкнула.

— Ты что записала?

— Ничего, — она спрятала блокнот за пазуху. — Ставочку поправила. Ты только, Любка, вот чего скажи, — она хитро сощурилась, — ты когда про него говоришь, ты почему улыбаешься?

— Я не улыбаюсь. Это гримаса ненависти.

— А-а, — кивнула Галюся. — У меня такая же гримаса на моего Толика была. Тридцать второй год гримасничаю, четверо детей.

Я открыла рот. Закрыла. Воткнула лопату глубже.

Вечером, лёжа в кровати, я поймала себя на том, что продумываю следующий ход в этой войне с азартом, которого не чувствовала со времён открытия первого салона. И что жду пяти утра — гусиной экскурсии под окнами — с чем-то подозрительно похожим