Измена. Право на счастье! - Рита Вяземская Страница 5

Я подхожу к самому краю стола. Опираюсь руками о темное дерево. Смотрю прямо в его стальные глаза.

— У меня нет денег сейчас, — признаю я. — Но я переводчик. Я знаю два языка. Я отработаю каждую копейку. Я буду переводить ваши документы, вести переговоры, делать все, что вы прикажете. Я подпишу любой контракт. Мне не нужна жалость, Роман. Мне нужно оружие против мужа. А вы — это оружие.

Он долго смотрит на меня. В кабинете повисает тяжелая тишина. Только слышно, как дождь снова начинает стучать по панорамному стеклу за его спиной.

— Оружие… — повторяет он негромко, словно пробует это слово на вкус. — Вы понимаете, что война с Вадимом будет грязной? Он не станет играть по правилам. Он попытается уничтожить вас окончательно.

— Мне нечего терять, кроме детей, — отвечаю я. — Я не боюсь грязи.

Исаев медленно откидывается на спинку кресла. Его взгляд становится оценивающим. Он словно взвешивает меня, проверяет на прочность.

— Ваш муж давно мешает мне в нескольких крупных проектах, — произносит он спокойно. — Он использует грязные методы, прикрываясь законом. Уничтожить его репутацию — заманчивая задача. Но мне нужна уверенность, что вы не сломаетесь на полпути. Что вы не побежите к нему мириться и прощать, когда станет действительно тяжело.

— Я никогда его не прощу, — твердо говорю я. — После того, как он выкинул меня из дома, а мои дети это видели и плакали за закрытыми воротами, он для меня мертв.

Роман кивает, словно фиксируя мое заявление.

— Хорошо. Я подумаю над вашим делом.

— Мне не нужно «подумаю»! — мой голос срывается, паника снова пытается прорваться наружу. — У меня нет времени. Каждый день, пока мальчики с ним и этой его… Светой, они страдают. Вадим внушает им, что я их бросила. Мне нужно ваше решение сейчас!

Я чувствую, как комната начинает медленно кружиться. Бессонная ночь, нервы, слезы, полное истощение сил — все это наваливается одновременно. Воздух становится горячим, липким. В ушах появляется тихий, нарастающий гул.

Пытаюсь сделать вдох, но легкие словно зажаты в тиски. Перед глазами плывут темные пятна.

— Алина? — голос Романа доносится откуда-то издалека, глухой и размытый.

Я хочу ответить, сказать, что все в порядке, но мои колени внезапно подкашиваются. Земля уходит из-под ног. Силы полностью покидают тело, и я начинаю падать в черную пустоту.

Последнее, что я успеваю почувствовать — как сильные руки подхватывают меня, не давая упасть на пол. Запах его дорогого парфюма с нотками табака и дерева становится последним, что я ощущаю перед тем, как окончательно потерять сознание.

Темнота.

Глава 4

Роман.

Ее тело оказывается слишком легким. Почти невесомым. Словно я держу в руках не взрослую женщину, а ребенка.

Я подхватываю её в воздухе за секунду до того, как ее голова встретится с острым углом моего стола. Пальцы впиваются в плотную ткань пиджака, который явно велик ей в плечах. Кожа сквозь тонкую блузку кажется ледяной. Она дрожит мелкой, непрекращающейся дрожью, даже находясь без сознания.

Переношу ее через кабинет и аккуратно укладываю на широкий кожаный диван. Ее голова безжизненно падает на подушку, обнажая бледную шею с часто бьющейся, испуганной жилкой. Пульс быстрый, нитевидный. Предельное истощение.

Я делаю шаг назад, рассматривая ее. На безымянном пальце правой руки — отчетливый, свежий след от обручального кольца. Кожа там белее, чем на остальных пальцах. Она сорвала его совсем недавно. Или Вадим забрал его сам, чтобы показать, кто здесь хозяин. Это вполне в его мелочном стиле.

Нажимаю кнопку селектора на столе.

— Юля. Нашатырь, сухой плед и горячий сладкий чай в кабинет. Живо.

— Да, Роман Александрович, сейчас сделаю, — голос секретаря звучит испуганно. Она редко слышит в моих интонациях такую резкость.

Я возвращаюсь к дивану. Смотрю на Алину Воронову.

Жена Вадима. Скользкого, лощеного мерзавца, который за последние три года ухитрился обойти меня в двух крупных делах, используя свои грязные связи в городском суде и администрации. Он считает себя гением юриспруденции, но на самом деле он обычный падальщик, умеющий вовремя заносить конверты в нужные кабинеты. Я давно искал повод раздавить его. Чисто. Профессионально. Так, чтобы он больше никогда не смог поднять головы в этом городе.

И вот его жена лежит на моем диване, бледная, как смерть, без копейки денег, выброшенная им на улицу.

Дверь кабинета бесшумно открывается. Заходит Юля. Ее глаза округляются при виде женщины, но она работает со мной достаточно давно, чтобы знать: лишние вопросы в моем кабинете стоят карьеры. Она быстро ставит поднос с чаем на журнальный столик, накрывает Алину теплым шерстяным пледом и протягивает мне флакон с нашатырным спиртом.

— Свободна, Юля. И никого ко мне не впускать.

— Поняла, Роман Александрович.

Она так же бесшумно исчезает.

Я смачиваю ватный диск нашатырем и сажусь на край столика напротив Алины. Подношу вату к ее носу.

Она морщится почти сразу. Голова дергается в сторону, ресницы вздрагивают. Она делает резкий, судорожный вдох, закашливается и открывает глаза.

В ее взгляде сначала — полная пустота и непонимание. Затем возвращается понимание, а вместе с ним — паника. Она пытается резко подняться, но я кладу тяжелую ладонь ей на плечо, мягко, но твердо возвращая обратно на подушки.

— Лежите, — командую я. — Если сейчас встанете, снова рухнете. Мне не нужны лишние хлопоты.

Алина смотрит на меня, пытаясь сфокусировать зрение. Ее зрачки расширены, дыхание частое, прерывистое.

— Где я?.. — шепчет она. Голос совсем слабый, хриплый.

— Всё ещё в моем кабинете. Вы потеряли сознание. Обычный голодный обморок. Когда вы ели в последний раз?

Она отводит глаза, натягивая плед до самого подбородка, словно пытается отгородиться от меня.

— Вчера утром, — наконец тихо произносит она. — Перед тем, как все случилось.

Я качаю головой. Негодование поднимается внутри, холодное и злое.

— Вы идиотка, Алина, — говорю я ровно, без крика, но жестко. — Собираетесь воевать с Вадимом, имея пустой желудок и нулевой баланс сил. Он уничтожит вас за один день, если вы будете падать в обморок от каждого шороха. Чтобы бороться, нужны силы. Пытаться выстоять на одной лишь гордости — глупость.

Она прикусывает губу. На ее бледных щеках проступает слабый румянец — то ли от стыда, то ли от злости на мои слова. Это хорошо. Злость возвращает жизнь быстрее любого нашатыря.

— Мне