Укради мое сердце - Лора Павлов Страница 35

далях терялась, сливалась с небом. Казалось, что машина остановилась на самой верхушке земли и все остальное — города, поля, реки, моря и леса, все, что населяло землю, — было где-то внизу, с боков, или совсем ничего не было, кроме этой неоглядной степи. Ярко светило солнце, на разные лады пели и трещали птицы, а воздух был насыщен стойким ароматом весны. Чем-то давним, невыразимо родным, до боли своим дохнуло от этой степи и от земли этой, от запаха разнотравья, от солнца, заставило прикрыть глаза. Захотелось пойти по этой первобытной, еще не тронутой человеком земле, по упругой молодой траве, навстречу солнцу, голубеющей дали неба, расстегнуть рубаху, дышать и дышать, пьянея, не думая, куда выведет степь.

— Надо в Москву отослать, — откуда-то донесся голос Ильяса.

Кондрашов не сразу понял, почему вдруг где-то близко оказался Ильяс и что это он намеревается отправить в Москву: кусочек степи, солнца, дивный аромат весенней земли, первозданный покой природы, празднующей обновление? Ничего этого не отправишь! Это надо видеть, чувствовать, и только здесь.

— Трех, вот этих, довезем?

— Не надо, пусть живут, — ответил шофер.

Кондрашов обернулся, жалея, что Ильяс нарушил, спугнул миг очарования, вызванный степью. Ильяс сидел на корточках, пытаясь удержать несколько черепах. Брал их, поворачивал каждую головою к себе, ставил в ряд. Но черепахи тут же расползались, неторопливо брели в разные стороны.

— Вот таких, — сказал Ильяс, видя, что Кондрашов обернулся. — Штуки три хоть. Очень симпатичные!

— Что?

— Отправить в Москву!

— Зачем?

— Женьке Ремизову. Ты помнишь…

Он был однокурсником вт инситуте, Женя Ремизов, год жил в одной комнате с Ильясом и Кондрашовым. Натаскал ужей, кротов, устроил клетки, кормил, смотрел за ними, как заправский зоолог. Вчера Ильяс говорил, что Ремизов живет в Москве.

— Там будет им плохо, — сказал шофер.

— У Женьки? — воскликнул Ильяс. — Ты ничего не понимаешь! Спроси Кондрашова, кто такой Женька Ремизов, тебе все станет ясно.

Опять собрал черепах, гладил их костяные панцири.

— Скоро поля здесь будут, — сказал с сожалением, — кончится зверью приволье. А пока — барская жизнь! Тишина, простор, покой.

— Дальше пойдут, к пескам, — сказал шофер.

Кондрашов опять смотрел на степь, на голубовато-фиолетовую полосу горизонта. Скоро здесь будут поля. Протянутся межи, вырастут поселки, пробегут телефонные линии, лягут новые дороги — и степи не станет. Исчезнет еще кусок откровения природы. Черепахи уйдут дальше, к пескам, в новые края. От этих мыслей стало грустно.

— Ну, по коням! — поднялся Ильяс.

— Далеко до объекта? — спросил Кондрашов.

— Пятнадцать минут езды, — ответил Ильяс. — Собственно, мы почти на будущем объекте. Вон там будут рисовые поля. Вон там, — показал в пустоту степи, — построим усадьбу совхоза. Правее — водохранилище. На пять миллионов кубометров. Не великое, но рыбалка со временем появится отменная.

17

Стройка открылась неожиданно. Степь немного опустилась, стекла в мелкую низину, не видную с шоссе, залегла. Низина прятала одну и за ней вторую котловины, чаши двух будущих водохранилищ. А дальше опять тянулось ровное пространство. Оно и скрадывало низину, прятало речку в глубокой промоине, передвижной домик, четыре палатки строителей, несколько автомашин у палаток. Все это появилось так вдруг, что Кондрашов приподнялся на сидении: не мираж ли?

Ильяс, довольный впечатлением, смеялся:

— Секретный объект! Виден только вблизи. Фотосъемки запрещены, скоро введем специальные пропуска, а пока можешь осматривать все.

Его здесь знали. Когда машина остановилась, несколько человек подошли, поздоровались. Позвали обедать. Крикнули начальника участка. Он поднялся со стороны реки — низенький, хмурый, с лицом, донельзя избитым оспой. Без рубашки, голый по пояс, и столь черный от загара, словно лето и зиму напролет пекся на солнце, мерз на холоде, подставляя тело вешним и осенним дождям. Поочередно подал руку Ильясу, Кондрашову, шоферу. Не ожидая вопросов, доложил, что из семи скреперов три стоят, нет запасных воздушных шлангов. Грейдеры оба работают. Вчера за пьянку выгнал шофера с самосвала — Никашина. Утром грейдерист Сомов чуть не свалился с машиной в реку. И спокойно заключил:

— А так особых происшествий нет, все в норме. Начинаем понемногу копаться на втором пикете.

— Грунт сняли? — спросил Ильяс.

— Завтра закончим. Начнем отсыпку.

— Геодезисты работают?

— Вчера в город уехали, закончили дела.

— Отметки пикетов сверили?

— Нет еще. Да на кой они, до осени без отметок дел хватит.

— Третий пикет самый высокий!

— Соскоблим верхний слой грунта, сверим, на сколько поднимать.

Разговор был чисто деловой, и Кондрашов отошел к берегу реки. Собственно, к обрыву, под которым где-то на глубине метров в шесть текла вода, похожая на чернила. Правый противоположный берег был ниже, но тоже крут, обрывист. Река как бы пряталась от разлива степи, от палящего летнего зноя, от зимней слякоти, сама промыла себе глубокое ложе и жила совершенно отдельной жизнью от окружающего мира. Но иногда, видать, ей надоедала тишина, тогда, в пору ранней весны, река наливалась силой, поднималась, билась в берегах и, расходуя излишек бурной энергии, выходила на простор, выплескивалась, топила котловины. По промытым полосам правого берега, по илу и скелетам сухих трав, вмытых в засохшую грязь, Кондрашов видел ее весенние пути, короткую раздольную жизнь.

— Изучаете наш край, товарищ уполномоченный? — раздался за его спиной голос.

Кондрашов обернулся. Увидел высокого мужчину лет тридцати пяти в комбинезоне и серой кепке. Первое, что бросилось в глаза, интеллигентность мужчины. Прямое лицо, прямой ровный нос, чуть насмешливые серые глаза, выбритый подбородок, узкая скобка усов. Комбинезон чист, хотя и выгорел на солнце, кепка сидела так, словно мужчина долго примерял ее перед зеркалом, выискивая, как лучше всего она подойдет именно к его лицу. На ногах хорошие хромовые туфли, начищенные до возможного блеска. Более всего он походил на проектировщика, которому случайно довелось надеть комбинезон. Во всяком разе, на рабочего он не походил.

— Папин, — представился мужчина.

Мамин, подумал Кондрашов. Так больше подошло бы: мамин, а не папин. Мамин сынок.

— Работаю на местной стройке в качестве водителя. На самосвале.

— Давно? — не зная, к чему, спросил Кондрашов.

— Второй сезон. Собственно, с первых дней открытия участка.

Кондрашов чуть было не сказал в ответ: «Вот уж никак не думал, что вы работаете шофером. И уже второй год!» Нет, он не похож на шофера. Только руки, со следами мазута и грязи под ногтями, косвенно выдавали специальность, когда он достал сигареты, закурил, красиво щелкнув затейливой зажигалкой.

— И как работа? — без особого желания спросил Кондрашов, глядя на зажигалку.

— Зима, конечно, представляет мало интереса, — охотно ответил Папин, — передвижения крайне затруднены. В основном, живем на гарантированный заработок: сто пять рублей в месяц. Летом обстановка меняется. Лично я довожу среднюю