Укради мое сердце - Лора Павлов Страница 34

Кондрашов сказал об этом Ильясу. Тот промолчал.

— В таком красивом селе, думаю, должны быть и красивые люди. Душой, в первую очередь. Делами своими. Ты не согласен со мной?

— Знаешь, о чем я подумал, — Ильяс отставил пиалу с чаем. — В этом году будем закладывать две усадьбы для будущих совхозов. Понимаешь, их надо сделать такими, чтобы людям радостно было жить! Как вот это село. Человек преобразует природу. Влияет на облик природы. А наоборот? Чтобы дома, сады, сирень, к примеру, в будущем влияли на человека?.. Понимаешь, мы выдаем будущим жителям некий стандарт, основу поселка или села. Селитесь и, будьте любезны, смотрите, как вам лучше распоряжаться. И они распоряжаются! К дому пристраивают стайку для поросенка, с фасадом в улицу, одни садят под окнами тополя, другие — акации, третьи — совсем ничего не садят. Кто обносит двор штакетником, кто дувалом, кто живет на пустыре, хотя и посреди улицы. Приедешь в такой совхоз, смотреть стыдно. А ведь был план, проект, расходовались немалые деньги, куда все это делось? Лишь бы людям было где жить. Но как жить? Вот ты строил дома. Было у тебя чувство, что строишь для себя? Подожди, не перебивай. Не вообще для страны, для народа, а для себя лично? Чтобы войти в любую квартиру и жить. Жить с удовольствием! Чтобы нравилась и высота, и окна, расположение комнат, радовала бы побелка, покраска полов, все, понимаешь, все было бы по твоему вкусу и желанию! Ясно?

— Так мы…

— Нет, мы еще мало так строим, — убежденно сказал Ильяс. — У нас план. План, конечно, реальный, рассчитанный на наличие рабочей силы, стройматериалы, механизмы, на увеличение производительности труда, на новые ускоренные методы строительства. Компонентов, из которых слагается план, много. И, если б этот план выполнялся, так сказать, планово, без нервотрепки, без штурма, мы бы строили и много, и хорошо, и, если хочешь, — с настроением, с радостью в душе. Но, дорогой мой, то перебой с материалами, то не хватает механизмов, дни летят к чертовой матери, а план…

Шофер долил воды в радиатор, покопался в моторе и стоял, недовольный затянувшимся разговором. Донесся сигнал подходившей машины. Ильяс обернулся. Считая, что посигналил его шофер, крикнул, что сейчас поедем, стал подниматься.

Снова они сидели в машине рядом, покачиваясь, дымя папиросами. Дорога по степи лежала прямая, точно прочерченная линейкой на многие километры. Кондрашов молчал. Ильяс продолжал доказывать то, что и ему и Кондрашову равно было известно. Стоит работа день, а план идет. Значит, к концу декады или месяца штурм, брать быка за рога. А если штурм, хочешь не хочешь, но с качеством уже прощайся: там не оштукатурили как следует, там не затерли толком, по непросохшей шпаклевке покрасили полы. Сделано так, что комиссия примет. Но жильцы, если не сразу, то через месяц уже начинают клясть строителей.

— Бывало у тебя такое? — спросил Кондрашова.

— Бывало, — ответил он неохотно.

— У многих бывает, — заключил Ильяс. — И не потому, что это плохие строители…

Шофер сбавил скорость: дорогу переходило стадо овец. Овцы растеклись уже по левой стороне от шоссе, а справа все еще колыхалась сплошная серая масса спин.

Пережидая, шофер, выскочил, поднял капот, стал доливать воду в радиатор. Закрыл капот, поставил в багажник канистру.

— Вот тебе пример, — сказал Ильяс, показывая на шофера. — Разморозил зимой радиатор. Подлатал, ездит. А качество езды?

Стадо прошло. Некоторое время Ильяс молчал. Машина торопливо рвалась в ровную зеленую даль, а степи не видно было конца. Изредка встречались старые курганы, служившие в далекие времена строжевыми постами для кочевников, бежали телеграфные столбы вдоль шоссе, перешагивали дорогу линии высоковольтных передач. Встретилось еще село, планировкой похожее на то, где у каждого дома росла сирень. Только это село было совершенно голым, без единого куста, без дувалов и оград из штакетника, просто на голой степи голые дома. Потом еще село, километров за пятнадцать от второго. Оно увиделось оазисом, со взметнувшимися в голубое небо пальмами. Когда подъехали, пальмами оказались тополя, росшие тесной толпой у конторы совхоза. Все три новых села проектировала, видать, одна организация, столь они были похожи одно на другое. Ровные ряды домов справа и слева от шоссе, конторы совхозов справа, в центре улицы, а на противоположной стороне — столовые, магазины. Не мудрствуя лукаво, проектировщики дали строителям, а с ними и рабочим совхоза штамп. Вместо названий — условные обозначения: совхоз номер двадцать семь, тридцать…

Ильяс дремал, и Кондрашов как бы продолжал размышления своего друга. Почему совхоз номер двадцать семь, а не имени Первого мая, если его сдавали в мае, или Первомайский, или Октябрьский, или Степной, как угодно, но не казенно, по-человечески. Чтобы название радовало. Как красиво звучат многие старые названия: Подгорное, Ясная Поляна, Раздольное, Лебяжье, Тихое. Поэтично, своеобразно. И как звучало бы, если бы Лев Толстой жил в селе номер сорок девять!

Проснулся Ильяс вдруг, словно не дремал, а думал с закрытыми глазами. Заговорил, вроде и не прерывал нити разговора:

— Это совесть строителя, чтобы любой объект радовал, становился бы родным людям, которым в нем жить или работать.

— Не спорю.

— Многие не спорят, да не стремятся к тому.

— Разные люди, — не найдя другого, сказал Кондрашов.

— Чепуха! Разное отношение к делу.

Еще одно село вышло навстречу машине. Глиняные дома толпились скопом, и, хотя места для постройки было более чем достаточно, улица, по которой проходило шоссе, выгнулась дугой.

Шел двенадцатый час, дорога стала утомлять. И другое вызывало усталость: сегодня он уже не попадет к Абрамовичу, дай бог к ночи вернуться назад. Чего вдруг отправился в это путешествие! Степь посмотреть? Так выйди за город и смотри, сколько хочешь.

Где-то в половине первого шофер спросил:

— В райком будем заезжать?

— Сначала на участок, — ответил Ильяс.

Свернули с шоссе на проселочную дорогу. С левой стороны невдалеке осталось еще одно село, видно, районный центр, раз шофер говорил о райкоме партии, впереди и справа не было ничего, только степь и степь, зеленым разливом до самого горизонта. Дорога оказалась отлично накатанной, но машина шла тихо: целое полчище черепах двигалось поперек дороги. Кондрашов никогда не видел такого шествия, попросил остановить машину, вылез. Потом посмотрел на степь и на небо и с не меньшим удовольствием нашел, что и степи такой и такого неба он тоже никогда не видел. Ровная, по-весеннему нарядная, степь растекалась к горизонту во все стороны, и в неразличимых