Укради мое сердце - Лора Павлов Страница 30

оставаться Кондрашову в колхозе не следует. Ему нечего здесь делать. Если и было бы дело, то вряд ли он сработается с Балясовым. Потому лучше уехать. И не в Первомаевку, куда зовут строить птицеферму, а в город. Там он найдет работу скоро. Будет ли она по душе — трудно судить, но это будет работа. А мать, конечно, надо отвезти к дочери.

— Как ты останешься здесь одна? — который раз спрашивал Кондрашов жену.

— В середине мая конец учебного года, я не могу бросить детей! В этом году у них второй учитель. Буду каждую субботу приезжать в город. В мае перееду совсем. Все правильно, Володя, не терзайся, что завез меня сюда, я сама напросилась. И сама предлагаю тебе уехать.

Это был удивительно мирный вечер за все месяцы жизни в деревне. Кажется, им обоим стало легко, оттого что решилось все, что мучило и Кондрашова и Сашу. Он хотел уехать, даже не сказав ничего ни Балясову, ни бухгалтеру, ни Семену Фомичу. Исчезнуть! Но жена уговорила: надо написать заявление, либо сказать председателю. Ей здесь оставаться работать.

Утром он отправился в правление. Шел, если не как победитель над Балясовым, то все же не как побежденный. Ярко светило солнце, кричали птицы, на дороге уже лежала первая пыль. Где-то за Знаменкой трещали тракторы — шел сев.

К правлению подъехал председательский газик. Вышли Балясов и Семен Фомич. Видно, с поля, подумал Кондрашов. «Вот так, уважаемый шеф, — скажет он председателю, — отдайте мои игрушки, возьмите свои тряпки, как говорят дети, рассорившись в игре. Салют! Счастливо оставаться. Что он ответит?»

Разговор пошел иначе. Лишь Кондрашов вошел в кабинет, Балясов сам обратился к нему.

— Хорошо, что зашли, — он избегал называть Кондрашова по фамилии или имени и отчеству. — Давайте решать.

Он только что вернулся из райцентра, был возбужден и ходил по кабинету, поглядывая далеко не дружелюбно.

— Давайте решать. Строить в этом году ничего не будем. Вам уже известно. Вопрос в инстанциях согласован. И вообще пока нового капитального строительства не предвидится. Я мог бы вам предложить руководство механизацией ферм, но… учитывая… отсутствие технической подготовки и… вряд ли мы найдем в этом вопросе общие взгляды.

Остановился, взглянул на Кондрашова, не решаясь без обиняков показать на дверь:

— Слышал, что в этом плане вы мой идейный противник?

Надо было сказать: катись ты к дьяволу, я пришел заявить об увольнении. И на этом конец. Но Кондрашов решил дослушать.

— Что я хочу отличиться, выскочить вперед других! — он уже не говорил, а кричал срывающимся голосом, готовый каждую минуту сказать последнее слово: «Идите вон!» — Да, мои действия идут вразрез с намерениями некоторых товарищей. Но не забывайте, сегодня за колхоз отвечаю я, а не кто другой. И не позволю, чтобы… Мне говорили о вас в райкоме партии. Лестный отзыв! Может быть, расскажете, за что вас исключили из партии? А? Молчите? Так, так! Видите, как оно все оборачивается. Натворили дел в одном месте, теперь собираетесь здесь внести разногласия в коллектив. Не выйдет! Не позволю, слышите?

— Не кричите, как…

— Хватит с меня!

— Я пришел сказать…

— Вы преступник, вас надо было…

— Что? Что вы сказали? — Кондрашова бичом по лицу стегнули эти слова. — Повторите! — ярость нахлынула неудержимо: — Негодяй вы, чистоплюй, не ваше дело совать нос в мою жизнь!.. Я не хочу работать с вами, меня тошнит эта дурацкая механизация и фальшивая культура производства! Катитесь вы в тартарары…

Кто-то потянул его за рукав. Мельком взглянув, Кондрашов увидел Семена Фомича.

— Успокойся, Владимир Борисович!

— Отстань, Семен Фомич!

Балясов отступил к стене. В глазах был неподдельный страх.

— Как член правления, вы слышали этот факт, Семен Фомич! Надо оформить. Как случайный свидетель, вы…

Семен Фомич покрутил головой:

— Ничего я не слышал, товарищ председатель. Считайте, что меня сегодня в правлении не было. А на будущее для себя сделайте заметку, как обращаться с народом.

Больше Семен Фомич ничего не сказал. Повернулся, вышел вместе с Кондрашовым. В его усах пряталась усмешка.

На следующий день Кондрашов уезжал. Саша договорилась о подводе до райцентра — машины были заняты на севе. Вынесли чемодан, корзинку. Саша казалась радостной и грустной, просила быть осторожным в дороге, если не хватит денег — телеграфировать. С работой не торопиться, не идти куда попало. Советовала побывать у Воронова и Абрамовича, они определенно что-нибудь подыщут. В детсад Майю пока не устраивать, пусть живет дома: Саша все сделает сама, как вернется. Ждать осталось мало, полтора месяца.

Он слушал ее тоже с радостью и грустью. Разве так думалось, когда переезжал в Знаменку? Что поделаешь, жизнь есть жизнь. Тоже просил Сашу быть осторожней, беречь себя. Полтора месяца пройдут незаметно, а там опять вместе. К ее приезду он подготовит квартиру, приведет все в порядок.

Апрельское солнце припекало по-летнему. Дорога, побитая за осень и весну, покрытая в выбоинах жирными слоями грязи, виляла в сторону дальних гор. Покачиваясь на председательском рессорном ходке, Терентьевич, как всегда, неохотно спрашивал:

— Стало быть, в путь-дорожку тронулись?

— Тронулся, — так же неохотно отвечал Кондрашов.

— Жинку в нашем колхозе оставили?

— Оставил.

— Где-то краше дело подвернулось?

— Малость краше.

Мать сидела рядом с Терентьевичем, в передке ходка. Кондрашов лежал на животе, грыз соломинку. В ногах тарахтел чемодан. Не было радости от того, что избавился от неизвестности, от необходимости встречаться, разговаривать, работать вместе с Балясовым, с которым он, несомненно, не мог бы жить так, как с Харитоновым.

— Стало быть, не сошлись с председателем в любви?

— Не сошелся, Терентьевич.

— Пятки к пяткам и дружба врозь…

— Точно.

Серая кобылка Терентьевича лениво перебирала ногами. Так же лениво и подстегивал ее старик. Солнце нагревало спину, и Кондрашову хотелось подремать на сухом, все еще душистом сене. Оно пахло мятой, слабой горечью полыни и землей. Этот запах напоминал о чем-то далеком-далеком, что давно прошло и никогда не вернется, что и определить словами невозможно: о детстве ли, о первой юношеской любви к Маше Сафроновой, о гусях, гнавшихся однажды за Кондрашовым, или о чем-то еще.

С пригорка открылся колхоз имени Первого мая. Две стройные улицы, огороды, сады. Ветряк у фермы, на краю села. Красные и зеленые крыши почти над половиной домов, За Первомаевкой выше, по пологому склону, ползали тракторы — шла посевная. Сюда недавно звали Кондрашова строить ферму. Большую птицефабрику: колхоз богатый, любые дела по плечу. Ладно, пусть строит кто-нибудь другой.

Вспомнил, завтра день его рождения. Первый раз будет встречать именины в дороге, без друзей, без жены.

— Не зря я вам зимой предсказания делал, — проговорил Терентьевич. —