Укради мое сердце - Лора Павлов Страница 31

— Не ко двору пришелся, — ответил Кондрашов.

— Не ко двору, — согласился старик. — Не родись красивый, а родись счастливый, говорят.

— Слышал.

— Слышать мало, уразуметь надобно.

— Как-нибудь уразумею.

— Придется. Не то жизнь заставит.

Эта фраза, сказанная к слову, без какого-либо философского размышления о жизни, о человеческом бытии, надолго запала в голову. «Придется. Не то заставит». Она появлялась, словно всплывала на поверхность памяти, — на вокзале, когда Кондрашов стоял у кассы за билетами, ночью во время посадки в поезд, перед сном на жесткой койке плацкартного вагона. Он проснулся с ней, словно кто-то вместо «доброго утра» сказал: придется, не то заставит. Она жила весь день, сопровождая Кондрашова на каждом шагу. Фраза уже потеряла свой первоначальный смысл. Она была как афиша, приклеенная на тумбе против окна дома, афиша о старом спектакле, исхлестанная дождем, выгоревшая от солнца, неизвестно почему не заклеенная другой, новой, афишей. Она мало уже о чем говорила, но она была, жила, на ней все еще удавалось разобрать буквы: там-то, то-то, во столько-то часов. Стоило подойти к окну, как она сразу бросалась в глаза, говоря: я здесь, я еще долго буду жить с тобой рядом.

Мать всю дорогу разговаривала с пассажирами в купе. Похоже было, что ей лучше.

Оренбург встретил холодным ветром и снежной крупой. Было серо, стыло, неуютно под неприветливым небом, на мокрых улицах, в рабочем поселке, куда их довезло такси. Но ни новое место, ни скверная погода, ни встреча с сестрой, ее мужем, детьми, не выбили надоедливую фразу: «Придется, не то заставит». Так неожиданно привязывается какая-нибудь мелодия, отрывок песни, пока не исчезает сама собою. Когда муж сестры сказал, что получил путевку в Крым, но не время сейчас ехать, так бы через месяц, хоть в мае, Кондрашов произвольно ответил про себя: «Придется, не то заставит».

Он пробыл у сестры три дня и отправился назад. Слава богу, надоедливая фраза отцепилась, и теперь время от времени он сам вытягивал ее из памяти, переделывая, перекраивая, меняя слова: «Человек заставляет себя сам делать то, что нужно». «Делать то или иное человека заставляет жизнь».

Оренбург остался в памяти мокрым вокзалом с плачущими окнами. Слезы старого вокзала заслонили, унесли в небытие улицы, автобусы, торопливо бегущих людей, сестру с детьми в огромном пятиэтажном доме-инкубаторе, ее мужа, уехавшего на курорт. Потому-то родной город, залитый озорным апрельским солнцем, сухой, заботливо прометенный, показался лучше, чем был в действительности. Солнце, говор людей в автобусе, пока Кондрашов ехал с вокзала до дому, настроили после дороги на лирический лад. Он снова вернулся назад, туда, откуда, глупец, хотел бежать. Ты, город, не виноват, что один из твоих жителей малость подзапутался, не сумел или не захотел жить, как все, отправился куда-то искать то, чего не терял. Вот он вернулся, город, твой блудный сын, прими его!

— И слава богу, что надумал перебираться назад. Давно пора, — встретила его на пороге мать жены.

Пил он чай с молоком, ел домашние булочки с маком и чувствовал себя как выздоравливающий после долгой, тяжелой болезни.

— Майя как? — в короткие промежутки между едой спрашивал Кондрашов. — Скучала обо мне или забыла уже, не вспоминает?

— Ждет тебя! Сказали ей, папка приедет — радехонька. Пусть, говорит, сразу за мной в детский садик приходит… Побыла дома и запросилась в садик, хоть что делай! Ну, пришлось идти, упрашивать. Снова приняли. Хотя мест еще не хватает.

— Отец не болеет?

— Чего ему! В какую-то комиссию выбрали, в партизанскую. Говорит, про подвиги свои в революцию писать книгу будут. Как там у Буденного служили, да как белых гоняли. Говорю ему: не твоего ума дело книжки составлять, забыл ведь все, наврешь больше, чем правды было. А он: чем же мне еще заниматься на пенсии, как не книжки писать? Сашу ждет. Говорит: приедет Александра, в помощники, мол, ее приспособит, для писаний своих.

— Была она?

— В субботу приезжала. Ночевала. Скоро совсем переберется. Сказала сестре, чтобы к празднику квартиру искала. Так за Майей сам сходишь, или привести, пусть дома тебя увидит?

— Схожу, — пообещал Кондрашов. — Сбегаю сейчас в больницу, председатель там наш лежит, Харитонов Михаил Елизарович, — пояснил для значимости. — Саша ходила к нему, не знаешь?

— Говорила, слышала я. А ходить — не помню. Собиралась, да что-то помешало. Будто бы на другой раз отложила.

Он не обратил внимания на сбивчивую речь матери. Что-то помешало — значит, были другие дела. Более важные. Он сам сходит, это еще лучше. Расскажет о колхозе, о Балясове. И о себе, конечно.

Он отправился сразу после чая. Подумал, что являться с пустыми руками не совсем удобно, зашел в магазин, долго ходил по отделам, пока набил целлофановый кулек фруктами, печеньем. Единственный человек — Михаил Елизарович, — к которому Кондрашов шел с радостью. Перед отъездом из колхоза он слышал, что Харитонову сделали операцию, прошла она благополучно, и теперь если не совсем здоров, то на пути к выписке. Говорили, пролежит до мая. Май вот уже, рукой подать.

В приемной больницы девушка в белой косынке долго смотрела списки, потом достала книгу — толстую, с обтрепанными углами, водила пальцем по фамилиям, пока нашла, сказала:

— Выписан. Неделю назад.

— Уехал в колхоз или… — заговорил Кондрашов.

— Откуда мне знать!

— Я давно не видел его.

— Поищите, найдете!

— Не знаю адреса!

Она еще раз раскрыла книгу, нашла фамилию, провела пальцем по графе. Остановила палец, сказала:

— Здесь написано: Октябрьская двадцать три.

Он знал эту улицу на окраине города. Вышел, остановил такси. Сел рядом с шофером, вспомнил, что на Октябрьской живут родственники Харитонова, кажется, сестра жены. Или брат. Или сестра самого Харитонова. Значит, там, у своих.

Домик с палисадником смотрел в улицу приветливо. На стук в калитку вышла девочка лет семи. Похоже, она не поняла, кого ищет дядя: позвала мать. Та выслушала, молча кивнула, пригласила в дом. Ввела в прихожую, поставила табуретку. И слишком обыденно, не то устало, сказала:

— Дак помер Миша… теперь уже что, все теперь… Рак желудка был. Весь колхоз приезжал на похороны…

Оглушенный, придавленный ее словами, Кондрашов молча смотрел на ее припухшее лицо, на прядь волос, выбившуюся из-под платка.

— Схоронили, — добавила женщина.

Помер… Умер Михаил Елизарович! Как же так? Весна, солнце, все живут, что-то делают, а Харитонов умер! Да, теперь уже все, сказала эта женщина, уже все, все… Как все?

— Жену его, может, позвать?

Что? Жену? Ах, Михаила Елизаровича жену! Нет — он слабо качнул головой, — не надо. Как же все так получилось?.. Огромные груди женщины под кофтой вздрагивали. Кондрашов