Расколы и припевы - Девни Перри Страница 24

Он долго смотрел на меня, и я почувствовала, что у него на языке вертится аргумент, но затем он кивнул.

— Хорошо.

Я снова села на свое место, стараясь успокоить сердцебиение, пока оно не перестало стучать у меня в ушах. Пока мы сидели бок о бок, тишина становилась все более неловкой. Нам с папой не о чем было говорить.

Он мог поговорить с кем угодно, с незнакомцем, с другом, это не имело значения. У папы был талант завязывать разговор, который никогда не казался фальшивым или вынужденным.

Я видела, как он очаровал продавщицу в продуктовом магазине за то время, что ушло на покупку двух галлонов молока и коробки пакетов для мусора. Я видела, как он часами сидел и молился с мужчиной, у жены которого только что обнаружили рак.

У него был дар.

Со всеми, кроме собственной дочери.

Так было не всегда. Он не всегда придирался ко мне. Когда я была маленькой, наши отношения были замечательными. Я обожала его.

Ссоры начались, когда я начала вырабатывать свои собственные идеалы, свои желания и мечты. И никогда не останавливалась.

Сначала это была моя одежда. Когда я не была в школе, я носила джинсы с низкой посадкой и кофточки на тонких бретельках. Однажды летним воскресеньем я оделась и отправилась в церковь, совершенно не думая о своем наряде. Это было мило, я загорела, и было жарко. Когда в тот день папа вернулся домой, он сказал мне, что если я не могу одеться в церковь более прилично, чтобы не выглядывали бретельки лифчика и трусики, то я могу остаться дома.

Я не оставалась дома. Даже зимой я ходила в церковь в майке и отмораживала задницу на скамье.

Помимо одежды, меня привлекала музыка. В моей школьной группе был один парень, у которого был старший брат. У них была гаражная группа, и им понадобился новый барабанщик, когда их покинул группу, поэтому они пригласили меня присоединиться. Я играла с ними несколько месяцев, и это никогда не было проблемой, потому что мои родители думали, что там только ребята моего возраста. Пока мой одноклассник не ушел из группы, и я не осталась единственной участницей младше двадцати двух лет. И единственной женщиной.

Папа запретил мне участвовать.

Я сказала всем, кроме Грэма, что уйду.

Но я этого не сделала.

За два дня до моего отъезда в колледж папа поймал меня, когда я прокрадывался в дом в два часа ночи. Я была на домашней вечеринке, играла с группой. Это был наш прощальный концерт.

Папа и мама были в ярости и отказались везти меня в Сиэтл.

Я пригрозила, что все равно уеду.

Папа пообещал отречься от меня.

Два дня спустя Грэм отвез меня в аэропорт, и я потратила все деньги, которые заработала, играя в той группе, на билет в один конец.

— Как долго ты планируешь здесь пробыть? — спросил папа, возвращая мои мысли к церкви.

— Уже хочешь избавиться от меня?

— Нет. Вовсе нет.

— Я уезжаю в понедельник.

Он кивнул.

— Значит… скоро.

Это облегчение в его голосе? Или сожаление? Мой взгляд упал на рояль с его блестящей вишневой отделкой. Мне многого стоило вырваться на свободу. Мой дом. Мои брат и сестра. Мои родители. Мой парень. Но моя жизнь была бы несчастной, если бы я осталась в папином доме. Он, вероятно, больше всего на свете хотел бы, чтобы моя музыкальная карьера достигла своего пика в качестве учителя музыки, который каждое воскресенье выступал с его хором.

В нашей семье существовало негласное правило. За закрытыми дверями играйте то, что хотите. Слушайте то, что хотите. Будьте тем, кем хотите. Но на публике поддерживайте свой имидж.

Когда я решила, что рок-музыка и барабаны мне больше по душе, чем орган и евангелия, я запятнала его имидж. Я была дочерью-бунтаркой, а он — пастором, который не смог сдержать меня.

Мы были настоящей версией «Свободных» (прим. ред.: Свободные — это американский музыкальный художественный фильм 1984 года, режиссёра Герберта Росса. Сюжет: Рен МакКормак переезжает из мегаполиса в тихий провинциальный городок, в котором запрещены рок-музыка и танцы. Заручившись поддержкой своего приятеля и юной возлюбленной, герой решает изменить старомодные порядки, установленные преподобным отцом Муром, и заставить благочестивых горожан «тряхнуть стариной»).

Слушал ли папа вообще музыку «Хаш Нот»? Ему нравился рок-н-ролл. Его грузовик был настроен на классическую радиостанцию по радио.

Вот только не имело значения, что думал папа.

Важно было только то, что другие подумают о папе.

У меня было восемь миллионов подписчиков в Инстаграме, но папин имидж был под большим вниманием, чем мой.

Дверь позади нас открылась, и мы оба обернулись, чтобы увидеть, как Грэм идет по проходу.

— Привет, Грэм. — Папа встал, улыбнулся и пожал Грэму руку. — Как сегодня было на работе?

— Жарко. — Он усмехнулся. Его волосы были влажными на концах, и даже на расстоянии фута от меня я чувствовала запах свежего мыла. — А как у тебя дела?

— У меня все… хорошо. — Папины плечи опустились, и он повернулся, чтобы посмотреть на меня. — Я не буду вам мешать. Что касается песни, то она мне очень понравилась.

Ему понравилась «О, благодать». Я стиснула зубы. Услышит ли он меня когда-нибудь? Примет ли он меня когда-нибудь?

Не говоря ни слова, я встала и направилась к сцене, игнорируя все, что папа сказал Грэму перед тем, как покинуть святилище.

— Я чему-то помешал? — спросил Грэм, присаживаясь на скамью рядом со мной.

— Как обычно, — пробормотала я. — Он просто обеспокоен тем, что его прихожане могут обвинить его в греховных поступках дочери.

— Я не думаю, что дело в этом. Все изменилось.

— Изменилось? — Я фыркнула. — Ничего не изменилось. Этот человек не разговаривал со мной девять лет, если не считать поздравительных открыток по почте. Затем он хочет поговорить по душам, чтобы убедить меня сыграть одобренную им песню на похоронах моей бабушки. Не дай бог, я поставлю его в неловкое положение.

Если бы это не было одной из недвусмысленных просьб Нэн, бьюсь об заклад, папа не пригласил бы меня играть. Но он не пойдет против нее. Он будет следовать ее инструкциям слово в слово и терпеть все три минуты моего пения. Тогда ему останется только дождаться понедельника, когда я уеду.

— Он не стесняется тебя, Куинн.

— Не надо, — рявкнула я. — Не защищай его.

— Я