Пример для подражания - Рейчел Рид Страница 23

– Это он? – прошептал я Саре.

– Нет, не может быть, он слишком стар.

Мужчина был совершенно лыс, с острыми скулами и впалыми щеками. Он очень исхудал, оранжевая тюремная роба висела на нем мешком. Казалось, он едва держится на ногах и не очень понимает, куда ему идти. Надзиратель тихонько вел его в нашу сторону. Мы с Сарой решили, что его посетители сидят где-то на дальнем конце стола.

Но этот мужчина уселся прямо напротив нас.

Это и был доктор Винс Гилмер. Он выглядел совсем не так, как на фотографии и в моих кошмарах.

Я постарался скрыть свое потрясение. Я привык делать это с тяжелобольными или искалеченными пациентами. Я откашлялся:

– Привет, я – Бенджамин Гилмер, а это Сара Кениг.

Мужчина оценивающе смотрел на нас. Потом его лицо задергалось, рот открылся и закрылся, взгляд ушел куда-то вверх и влево. Через секунду-другую я сообразил, что ему трудно найти слова, чтобы обратиться к нам.

– Я – Винс, – наконец сказал он едва слышно.

Его руки лежали на холодной поверхности стола, пальцы судорожно подергивались, как и его почти беззубый рот с кривящимися губами. После каждого слова он останавливался и мучительно пытался найти следующее.

– Как… это… сказать, как… сказать? – спрашивал он, каждый раз, глядя поверх нас и в сторону. Он пытался приветствовать нас, но каждое слово давалось с невероятными усилиями.

Сара посмотрела на меня. Впервые она выглядела потрясенной. Я буквально слышал ее мысли: «Что это вообще такое?»

И тогда я включил в себе врача. Было очевидно, что с человеком, сидящим напротив, творится что-то неладное, стало быть, моя задача состоит в том, чтобы разобраться, что именно не так.

– Хочу поблагодарить вас за все сделанное в Кэйн-Крик, – начал я.

Передавать благодарность от его давнишних пациентов казалось нелепым здесь, в этой жуткой тюрьме. Казалось еще более нелепым соотнести крепкого мужчину, сфотографированного на лужайке перед клиникой, с бледным подобием человеческого существа перед моими глазами. Но я сделал это. Это был один и тот же человек.

Я рассказал Винсу о состоянии дел в клинике и упомянул нескольких его бывших пациентов.

– О вас часто спрашивают, особенно миссис Бертон, ветврач из соседнего дома, и, конечно же, Эд Рейли, – произнес я максимально мягко.

Услышав знакомые имена, Винс отважился улыбнуться. Дрожь в его руках немного стихла, лицо перестало дергаться, он стал заметно спокойнее. Связь между нами налаживалась.

Почувствовав, что Винс открывается перед нами, Сара резко взяла быка за рога и попросила рассказать о вечере убийства. В признательных показаниях мы не нуждались – он уже дал их. Нас интересовало его душевное состояние.

– Я не хотел убивать отца, – сказал Винс. Его лицо скривилось.

Я думал, он заплачет, но слезы так и не появились, только руки снова задергались. Губы ходили из стороны в сторону, лицо исказила мучительная гримаса.

– Голоса-голоса… они… они ве-ле-ли… мне… сделать… это. Дайте… подумать, дайте… мне… подумать… Медуза ж-жет-ся. Се-ро-то-нин. М-ммуки.

Следующие минут двадцать Винс говорил о своем «серотониновом мозге». Детали этого монолога были мне знакомы, но я был поражен тем, каких усилий ему стоило просто выговаривать слова. Это было похоже на речь человека, страдающего афазией: Винс говорил прерывисто, медленно, с долгими мучительными паузами для поиска слов, которые часто не находились. Было ясно, что еще до нашего приезда он решил рассказать эту историю и попытался привести свои мысли в порядок, чтобы нам было понятнее.

Это было изнурительное упражнение, и под конец Винс неуклюже сгорбился на своем стуле. При всей его усталости я видел, что ему по-прежнему интересно. На фоне хаотичного движения рук и дергающегося лица измученный и глубоко опечаленный взгляд Винса обрел какое-то спокойствие, как будто он собирался сказать гораздо больше того, что уже сказал.

Винс нуждался в перерыве. Опередив шквал вопросов Сары, я изобразил доброго полицейского и спросил, не принести ли ему что-нибудь из торгового автомата.

– Будьте так добры, – ответил он.

Нам разрешили сходить к торговым автоматам вместе, и мы пошли в другой конец помещения. Винс шел неуверенной походкой, шаркая ногами, словно в кандалах. Я останавливался и ждал, пока он догонит меня, в то же время стараясь держать дистанцию.

У торговых автоматов Винс сказал, что хочет две банки кока-колы, два куска пиццы с пепперони, чизбургер и четыре зефирки Hostess Snoballs, которые мне категорически запрещали есть в детстве.

Вернувшись за стол, Винс поглотил этот двухдневный набор калорий минут за десять. Он ел, как голодающий, практически не жуя, с ненасытной жадностью, подобно дорвавшемуся до пищи дикому животному. Мы с Сарой старались не смотреть друг на друга, чтобы не выдать взглядом свой шок от этого зрелища.

«Как зверь в клетке. Человека довели до откровенно животного состояния», – подумал я.

Винс усеивал свой край стола кусочками зефирок и частичками мясного фарша, а Сара отважно приступила к первой серии своих вопросов:

– Вы помните, как убивали отца? Почему вы это сделали? Это было преднамеренное убийство? Почему вы не сдались властям? Почему вы уволили своих адвокатов? – Все очевидные вопросы, которые я не решился задать, стараясь выглядеть более безобидным членом нашего дуэта.

Но Винс не обиделся. Не отвлекаясь от еды, он рассказал, что помнит убийство, но не замышлял его заранее. Это голоса велели ему сделать это, а серотониновый мозг подвел его. Он помнит, что обмотал шею отца собачьим поводком и затягивал его, пока тот не перестал дышать. Еще он смутно помнит, что отрубил все пальцы, чтобы затруднить идентификацию тела. Однако по большей части он теряется в догадках относительно происходившего той ночью. В нашей беседе то и дело возникали длительные паузы, когда он пытался извлечь хоть какую-то конкретику из провалов в своей памяти. Глядя нам в глаза, он говорил: «Не могу вспомнить». На сто процентов он был уверен лишь в одном: он не намеревался убивать своего отца.

И что нам было с этим делать? Он действительно не помнит? Просто не хочет говорить о подробностях? Или целенаправленно вводит нас в заблуждение, как поступают все социопаты?

А если он обманывает нас, то с какой целью? Было трудно поверить, что эти физические симптомы всего лишь искусная манипуляция. Но ведь именно так считали очень многие, включая детектива Мартина.

Затем Сара спросила про билет в один конец на Аляску.

– Совсем не помню. Как сказать? Как же сказать? – несколько раз виновато