Пример для подражания - Рейчел Рид Страница 24

Зато он без труда вспомнил, как к нему отнеслись по прибытию в Уолленс-Ридж. Для этого он употребил слово «издевательство». Произнеся его, он отвернул губы, чтобы показать свои зубы, вернее, то, что от них осталось. Как он сказал, большую часть их «вышибли».

Винс рассказал, что надзиратели притесняли его, что другие заключенные избивали его, что его часто помещали в одиночку и в карцер за нарушения, которые, по его словам, происходили из-за неисправной работы мозга. Он сказал, что сотрудники тюрьмы часто лишали его СИОЗС, которые ему помогали. Не принимая их, он снова начинал слышать голоса. И это усугублялось в темноте, тишине и запертой одиночной камере.

Винс мог долго рассказывать нам о тюрьме. Но он не мог толком объяснить, ни почему в ней оказался, ни что происходило с ним в месяцы, предшествовавшие убийству отца. Казалось, он озадачен этим ровно так же, как мы сами.

Во второй половине нашего визита Винс наконец-то взбодрился. С поступлением уймы калорий в мозг его речь стала более членораздельной, дрожь заметно снизилась, настроение улучшилось. Это напомнило мне рассказ нейропсихолога Оливера Сакса о больных паркинсонизмом, впервые получивших дофамин. Подобно им, Винс когнитивно оживился, его взгляд посветлел, а слова стали точнее. У него было объяснение этому. На протяжении многих лет он был ограничен в калориях и кофеине. А по его словам, и то и другое были для него чем-то вроде наркотиков. Он сказал, что в течение нескольких недель перед убийством отца каждый день приезжал на бензозаправку рядом с Кэйн-Крик и заряжался углеводами и кофеином, чтобы пережить очередной рабочий день в клинике.

Я спросил, было ли это нормой, и получил отрицательный ответ. На самом деле, он сидел на низкоуглеводной диете. Но тяга к сладкому и кофеину была непреодолимой. Без этого он не протянул бы в клинике и дня. Он предположил, что это было как-то связано с тем, что он называл «серотониновым мозгом».

Меня настораживала его неготовность пользоваться медицинской терминологией даже в разговоре с другим врачом. Серотониновый мозг – не диагноз. Врач сказал бы «синдром отмены серотонина». Да, «удары током» и «ожоги от медузы» звучат очень образно, но большинство студентов-второкурсников медицинского факультета сказали бы, что это были парестезии или лицевые дискинезии.

Мне хотелось подробнее расспросить Винса о том, как он чувствовал себя в дни перед убийством. Но время свидания истекло. Надзиратель вернулся к нашему столу и встал позади Винса, скрестив руки перед собой.

– Пора идти, – сказал он.

– Мы позвоним вам завтра. Нам нужно о многом поговорить, – быстро проговорил я. Было непонятно, услышал ли меня Винс и понял ли, если услышал. Но, оперевшись на стол прежде, чем встать, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Пожалуйста, помогите мне, – с мольбой в голосе сказал он.

Через двадцать минут мы с Сарой сидели в ее промерзшей прокатной машине. С момента нашего приезда прошло всего три часа, но казалось, что мы очутились в совершенно ином мире.

– Ну и как? – спросила Сара.

– Впечатляюще, – ответил я.

– И что ты думаешь? – Сара поставила передо мной микрофон.

Глядя на него, я понимал, что аудиозапись делает меня частью этой истории. Но на какую-либо самоцензуру я был попросту неспособен. Я испытывал слишком сильные и безотчетные чувства, чтобы скрывать их.

– Думаю, он говорит правду, – медленно проговорил я.

– Тебе не кажется, что он симулирует?

– Не думаю, что такое можно симулировать. Ты же видела его. По-твоему, он что, на пятьдесят выглядит?

– Как минимум на семьдесят пять, – согласилась Сара.

– А его рот! А его руки!

– Он так странно ковылял. Сперва я решила, что он в кандалах. Но нет, – сказала Сара.

– Любой из этих симптомов можно симулировать, конечно, – добавил я. – Но все вместе взятые, вот так? Да он и сам сказал – какой смысл ему лгать нам?

Сара покачала головой и прищурилась.

– Знаешь, в этом плане у меня есть несколько предположений, – ответила она. – Ему нужен пересуд. Ему нужно, чтобы ты вышел на свидетелей-экспертов по СИОЗС. На самом деле, ему хватает причин, чтобы лгать нам.

– Возможно, я доверчив, – произнес я. – Но как врач обычно я понимаю, что человек симулирует. А это… это выглядело абсолютно реальным.

– Ты в этом убежден?

– Не знаю, как насчет «убежден». Но до сегодняшнего дня я считал, что он мог заранее обдумывать это убийство. Что он мог спланировать его. Сейчас я в этом отнюдь не уверен. Я так не думаю.

Мы помолчали. Я не мог избавиться от мыслей о Винсе, сидящем где-то в недрах этой тюрьмы пред нашими глазами. В течение нескольких часов мы были с ним лицом к лицу, а сколько же преград – заборов, дверей, листов бронестекла – разделяет нас сейчас?

– Наверное, вопрос звучит достаточно просто, – продолжила Сара, глядя на пару ворон на высокой тюремной стене. – Он сумасшедший?

Она сделала паузу. Вороны взмыли со стены. В свете заходящего солнца они были похожи на обрывки черных воздушных шариков.

– Или он прикидывается сумасшедшим?

8

Что произошло

Вернувшись домой, я первым делом принялся за чтение протоколов суда над Винсом. Разумеется, кое-какое представление об этих материалах я уже получил. Сара изучала их уже несколько недель и время от времени звонила мне, чтобы зачитать какой-нибудь особенно яркий фрагмент вслух. «Ну разве это не дурдом? Сам-то ты эту хрень читаешь?» – говорила она. Я разделял ее изумление, но, разрываясь между работой в клинике и преподаванием, так и не удосужился прочитать все целиком.

Однако после встречи с Винсом пришлось это сделать. Как этот слабый, очевидно нездоровый человек мог защищать самого себя в суде? Что с ним происходило?

Я решил, что ответы скрыты где-нибудь в недрах этих протоколов. Выделил выходные, отправил детей к бабушке с дедушкой и засел в кабинете со стопкой бумаг толщиной с анатомический атлас.

В конечном итоге мне понадобилась неделя, чтобы прочитать все от корки до корки. Процесс продолжался четыре дня и вылился в несколько сот страниц протоколов судебных заседаний. В них было много трудных для понимания правовых тонкостей и процедурных вопросов. Но при всей этой юридической зауми мне быстро стало понятно, что это был неординарный судебный процесс.

Это была катастрофа. С самого начала, и даже раньше, прежде чем кто-либо из участников процесса вошел в зал суда округа Вашингтон.

Из газет я уже знал, что Винса экстрадировали в Вирджинию после разрешения