Расколы и припевы - Девни Перри Страница 20

Но не сегодня.

— «Факел». — Я положил руки на клавиши. — Хочешь, чтобы я разобрался с этим, или ты сама сыграешь, раз уж написала эту песню?

Куинн сверкнула глазами.

— Я не хочу…

— Значит играю я. В какой тональности? — Си-бемоль. Я знал песню и мог сыграть мелодию даже во сне, но я намеренно испортил начальные ноты, провоцируя Куинн взять верх. Может быть, ей нужно было немного огня и толчка. Я взял подряд три неверных аккорда. — Ой.

— Подвинься. — Она убрала мои руки с клавиш и ткнула меня локтем, чтобы я подвинулся на скамейке. — Ты знаешь текст или мне записать его для тебя?

— Я справлюсь сам. — Я слышал эту песню миллион раз, но ни за что не признался бы в том, что она есть у меня в телефоне.

Это была единственная песня «Хаш Нот», которую я когда-либо покупал, потому что это была единственная песня, которая, несомненно, принадлежала Куинн. Слова написал Джонас, но она была там, в ритме бас-барабана и малого барабана. Она присутствовала в мелодии, даже если не играла на гитаре и не пела вокальные партии.

Долгими ночами, когда я был измотан, но не мог уснуть, — ночами, когда мне было трудно сдерживать гнев и я скучал по ее лицу, — я слушал эту песню и вспоминал те дни, когда она была моим другом.

Именно этого мне всегда не хватало больше всего. Ее дружбы.

Люди говорили нам, что мы слишком молоды, чтобы познать настоящую любовь. Я верил им, когда был подростком. Какая-то часть меня верит им и сейчас. Действительно ли возможно найти свою вторую половинку в шестнадцать лет?

Было ли это на самом деле, или мы только думали, что это было на самом деле, я не был уверен. Но в «Факел» безошибочно угадывались искренние эмоции. Эта песня была написана женщиной, чье сердце было разбито любовью.

Разбитое мной.

Боль в этой песне звучала отчетливо.

Я был раздавлен, потому что Куинн бросила меня.

Возможно, она была уничтожена, потому что в некотором смысле я тоже бросил ее.

Куинн сыграла вступительные ноты, сменив быстрый ритм на что-то более медленное и нежное. По моим предплечьям побежали мурашки. Пульс участился. Когда Куинн начала петь, в моих легких едва хватало воздуха.

Я хотел присоединиться к ней, но все, что я мог сделать, это сидеть и смотреть, как она поет, обращаясь к стропилам.

Ты — тьма. Но был светом.

В твоем голосе была надежда. В твоих глазах — страх.

Ты — факел.

Ты здесь, чтобы испепелить мою душу.

Последняя нота эхом разнеслась по комнате, затихая, пока единственным звуком не стало биение моего сердца. Что я мог сказать? Это было прекрасно? Это было чертовски мучительно? Ей не нужно было, чтобы я пел эту песню для Нэн. И, по правде говоря, я не был уверен, что у меня хватит сил спеть с Куинн.

Две маленькие ладошки начали хлопать.

Я перевел взгляд на Колина, который стоял на скамье медового цвета и хлопал с широкой улыбкой на лице. Эта улыбка была шире, чем любая другая, которую я видел на этой неделе, с тех пор как умерла Нэн.

Я прочистил горло.

— Это было… хорошо. Давай повторим. На этот раз я присоединюсь, потому что понял, что ты хочешь.

Я не был уверен, как, но я найду в себе силы пережить эту песню. Ради Колина. Потому что, если я буду петь рядом с одним из его кумиров, возможно, суббота не будет такой тяжелой.

— Хорошо. — Пальцы Куинн были словно приклеены к клавишам, как будто теперь, когда она дотронулась до них, она боялась отпустить их.

Она пела вступление, а я молчал, потому что в одиночку звучала более эффектно. Затем, когда она заиграла первый припев, я начал подпевать ей, стараясь не заглушать ее голос, а просто усилить его своим собственным.

Наши вокальные партии слились, прижавшись друг к другу, как старые любовники. Поначалу они были робкими, испытывающими и дразнящими. Но когда нить контроля оборвалась, мы взялись за дело с полной отдачей.

Я уже и забыл, как естественно было петь с Куинн. Я забыл, как хорошо мы звучали вместе. Теперь все было по-другому. Мой голос стал ниже и проникновеннее. Ее голос не был таким невинным и неуверенным. Зрелость изменила нас обоих, но эти различия делали нашу работу еще интереснее. В этом было что-то динамичное, страстное и уверенное, чего не было в нашей юности.

Мой взгляд был прикован к ее губам. К губам, которые с совершенством и грацией произносили каждый слог. Пальцы Куинн двигались по пианино в плавном танце, и ее взгляд встретился с моим.

Где-то в комнате за мной наблюдал мой сын. Я всегда был сосредоточен на нем, но в остальном весь остальной мир исчезал.

Куинн притягивала меня, окутывая своей музыкой, и реальность исчезала.

Это всегда было нашим увлечением. Подростками мы ездили по городу с опущенными стеклами и включенным радио. Она колотила руками по приборной панели, играя на невидимом барабане, а мы подпевали любой радиостанции, которую она выбирала.

Пение и музыка были частью всей моей жизни. Каждое второе воскресенье я был солистом церковного оркестра. Один или два раза в месяц я играл в группе друга в одном из наших любимых местных баров. Это было забавное хобби, но оно не привлекало меня так, как Куинн.

Она была в своей стихии, и я слепо следовал за ней от начала до конца.

Я наклонился ближе, и ее рука коснулась моей. На ее щеках появился румянец, когда она продолжила играть, а в ее голубых глазах бушевала буря. Между нами словно потрескивало электричество.

Когда-то мы были любовниками, но это выходило за рамки любых подростковых фантазий. Это было чувственно. Плотски. Я хотел, чтобы ее голос звучал в моей спальне, нашептывая мне на ухо непристойности, а ее светлые волосы падали на мою обнаженную грудь. Я хотел, чтобы эти пальцы щекотали и терзали мой живот, как будто касались клавиш пианино.

Ушел в прошлое тот похотливый подросток, который всегда старался изо всех сил, чтобы его девушке было хорошо. Теперь я был мужчиной, и я не просто хотел, чтобы Куинн было хорошо, я хотел услышать ее крик.

Песня закончилась.