Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова Страница 2

— Очень, — сказал наконец.

И в этом одном слове было столько всего, что я неожиданно для себя поняла: он не просто рад. Он давно ждал чего-то подобного для отца, может быть, даже не осознавая этого.

И теперь это случилось, и он немного не знает, что с этим чувством делать? Потому что чувства у него, судя по всему, живут отдельно от расписания и в список задач не вписываются.

Антон прошел между нами с видом гуся, которому известно больше, чем он говорит. Я проводила его взглядом.

Послезавтра родители улетают. Две недели, мы остаемся вдвоем с капитаном, шестью гусями и огородом, который никого не спрашивает, хочешь ты его поливать или нет.

Если бы кто-то сказал мне три недели назад, в том поезде, чем все это обернется, то я бы пересела в другой вагон.

Поздно.

Глава 2 «Дело было не в гусях»

Дмитрий

На свадьбу отца я надел белую рубашку.

Это был компромисс между тем, что требовал случай, и тем, что я физически способен носить без ощущения маскарада. Брюки, рубашка, рукава закатал, потому что июль и потому что деревня. Посмотрел в зеркало, решил, что сойдет.

Отец стоял у стола в том же состоянии, в котором бывают люди, когда понимают, что все правильно, но осознать это целиком не получается. Слишком большой объем за один раз.

Я таких моментов у него за жизнь видел мало. По пальцам одной руки пересчитать можно было: когда я первый раз приехал в форме домой, когда получил капитана. И вот сейчас, у накрытого стола в деревне Комарово, рядом с женщиной в кремовом платье, которая смотрит на него так, будто он лично отвечает за ее счастье и справляется на отлично.

Я был рад за него. По-настоящему, без оговорок.

Раиса Захаровна за неделю знакомства успела накормить меня пирогами восемь раз, выслушать про службу без единого зевка и однажды сказать мне в ответ на что-то: «Дима, ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».

Я запомнил, это была точная формулировка.

Свадьба была деревенской, шумной и совершенно настоящей. Баба Клава произнесла тост на пятнадцать минут, я засек не из вредности, а по профессиональной привычке отмечать временны́е отрезки.

В тосте были упомянуты: огород, покойный муж Петр Семенович, международная обстановка и кто-то по имени Нинка, которую я не знал, но которая, судя по интонации, крупно в чем-то провинилась.

Гуси были в венках, это была идея Вероники, и я не собираюсь это комментировать. Антон венок съел немедленно, да с таким деловым видом, что несколько гостей зааплодировали.

Я не аплодировал, но внутренне отдал должное — последовательность в принятии решений достойна уважения вне зависимости от того, кто их принимает.

Вероника снимала все подряд: стол, маму, отца, гусей, небо, собственные туфли на фоне травы, Антона с набитым клювом. Телефон у нее в руке существовал как отдельный орган, она с ним не работала, она им дышала. Желтое платье, светлые волосы, смеялась громко, не оглядываясь на то, уместно это сейчас или нет.

Неуместно не было ни разу. Это я тоже отметил.

За неделю мы успели поспорить четыре раза. Ни разу по-настоящему, так, по касательной, когда два человека с принципиально разными операционными системами пытаются выполнить одну задачу.

Она включала музыку, я выходил во двор. Я вставал в пять тридцать, она выходила в десять с видом человека, для которого утро начинается по личному усмотрению.

Она снимала гусей, гуси шли куда хотели, я иногда наблюдал это из окна с кружкой кофе и думал, что Антон — единственное существо на этом участке с четким маршрутом и ясной целью. Веронике до него ой как далеко.

Антона я за это уважал.

На свадьбе мы держались на дистанции, которая в тактическом смысле называется «зона контроля без прямого контакта». Это работало примерно до момента, когда гости сдвинулись к столу, и у яблони осталось одно место на двоих.

Она первая нарушила молчание.

— Они хорошо смотрятся.

— Да.

— Ты рад за отца?

Вопрос был прямой, без обертки. Я не сразу ответил, и не потому что сомневался, а потому что «рад» здесь было словом явно недостаточного калибра для того, что я на самом деле чувствовал.

Отец тридцать лет держал все внутри и снаружи одновременно. Служба, граница, ответственность и личное всегда на третьем месте, потому что так устроена профессия, а потом так устраивается жизнь, и в какой-то момент перестаешь замечать, что личное вообще существует. Я это знал не со стороны.

— Очень, — сказал я.

Она не стала развивать тему, просто кивнула. Это было неожиданно, от нее я ожидал продолжения, уточнений, следующего вопроса. Вместо этого она смотрела на родителей с таким тихим и совершенно не телефонным выражением лица, что я впервые подумал: она не такая простая конструкция, какой кажется.

Потом заговорила баба Клава.

— А вы, детки, остаетесь за старших! Дома, гуси, огород! Красота!

Послезавтра родители улетают на две недели. Я произвел быстрый оперативный расчет. Два соседних дома, шесть гусей, огород Раисы Захаровны, один пруд, четыре недели моего отпуска, из которых две совпадают с ее присутствием. Переменных много, управляемость средняя. Прогнозируемость — под вопросом.

— Не переживай, — сказала Вероника, — я постараюсь не нарушать расписание полива.

— А я постараюсь не комментировать видео с гусями.

— Антон, между прочим, фотогеничный.

— Антон только что утащил шпротину у Никитича.

— Широкий кругозор.

Отец в этот момент сказал мне на ухо: «Забор не заколачивай». Я повернулся к нему, он смотрел прямо перед собой, дал совет и умыл руки.

Потом посмотрел на Раису Захаровну, она смотрела на свою дочь. Между ними что-то прошло, быстро, молча, на том женском языке, который не требует слов и не поддается расшифровке.

Баба Клава подняла