Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь - Лена Харт Страница 16

Смотрю на Никиту, потом на Егора, который уже вовсю орудует сачком, делая вид, что последние пять минут его жизни не были наполнены электричеством.

— Знаешь, Никита, — говорю, вытирая лицо полотенцем и одаривая его самой сладкой улыбкой. — Я сегодня уже наигралась в «мокрые майки», — бросаю многозначительный взгляд на Егора, чей сачок замирает в воздухе. — Пожалуй, предпочту почитать, как правильно чистить фильтры от эгоцентризма. Слышала, распространённая проблема в элитных бассейнах.

Никита недоумённо моргает, явно не понимая, что только что произошло, а Егор медленно, почти хищно поворачивает голову в мою сторону. В его глазах вспыхивает какая-то гремучая смесь восхищения и молчаливого обещания, от которой по позвоночнику пробегает предательская дрожь. Он припомнит мне эту дерзость, это точно. Вопрос только в том, как именно.

Поднимаюсь по ступеням к дому, и с каждым шагом между лопатками разливается странный жар, словно кто-то направил на меня увеличительное стекло под палящим солнцем. Не нужно оборачиваться, чтобы знать: Егор провожает меня тяжёлым и обжигающим взглядом, от которого кожа покрывается мурашками вопреки всякой логике и здравому смыслу...

Глава 13

ВАСИЛИСА

Остаток дня мы с Завьяловым старательно избегаем друг друга, но его присутствие ощущается в каждом углу этого огромного дома. Затылок покалывает, когда иду по коридору. Из гостиной доносится его раздражённое цоканье языком. Наше молчание давит на барабанные перепонки громче тиканья старинных часов. Оно похоже на атмосферу коммунальной квартиры, где все друг друга ненавидят, но вынуждены делить одну кухню.

После ужина, за которым напряжение застывает в воздухе плотнее холодца, все разбредаются по комнатам. Бабушки, синхронно сославшись на мигрень от перепадов давления, удаляются в свои покои. Я ловлю мимолётный обмен взглядами между ними и понимаю: они опять что-то затеяли.

Небо плавно меняет свой оттенок с чистого голубого на свинцово-серый, и кажется, что сама природа затаила дыхание перед бурей. Гроза накрывает посёлок с такой стремительностью, словно это небо решило взыскать долги за всю человеческую неблагодарность. Первый раскат грома гулко отзывается внутри меня, подбрасывая на кровати, где я, спрятавшись за учебником, тщетно пытаюсь выдать себя за прилежную студентку. Но даже строки Гомера не способны вытеснить из головы воспоминания о том, как руки Завьялова скользнули по моей талии — тепло, тяжесть и непостижимая уверенность в каждом движении. Ливень с грохотом обрушивается на окна, и звук капель, дробящихся о стекло, напоминает о том, как легко могут уступать даже самые твёрдые поверхности под напором чего-то неукротимого.

Внезапно мир гаснет.

Лампа на тумбочке издаёт предсмертный щелчок, и комната погружается в абсолютную, бархатную темноту. Мой телефон, конечно же, разряжен. Несколько секунд я сижу неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и рёву стихии за окном.

И тут прямо над домом раскалывается небо.

Молния на миг озаряет комнату мертвенным светом, и узор на старых обоях вдруг превращается в знакомые цветы с маминого синего платья, того самого, в ромашку. Запах тут же накрывает меня волной воспоминаний — резкий, сырой, как мокрый асфальт после дождя. В висках отдается грохот, но это не просто раскат грома. Это тот самый звук, который я слышу в кошмарах: скрежет рвущегося металла, протяжный визг тормозов. И за этим обрушивается липкая пустота, в которой я застреваю, будто в трясине, без возможности вдохнуть.

Мне снова десять. Я стою на обочине под дождём, и мои кроссовки хлюпают в луже. В ушах стоит крик сирены. Ужас, который я так старательно прячу в самом дальнем углу души, вырывается наружу.

Короткий, сдавленный вскрик. Я зажимаю рот ладонью, но уже поздно.

Дверь моей комнаты распахивается, ударяясь о стену. На пороге, в прямоугольнике света от экрана смартфона, застывает тёмный силуэт Егора.

— Что случилось? — резко и встревоженно, без единой нотки обычной лени.

Он врывается внутрь, не спрашивая разрешения. Луч света от его телефона шарит по комнате и натыкается на меня. Я сижу на кровати, подтянув колени к груди и дрожу всем телом.

— Я… Ничего. Гром, — вру, но голос меня предаёт, срываясь на жалкий шёпот.

Егор замирает на секунду, всматриваясь в моё лицо, потом подходит ближе. Матрас ощутимо прогибается под его весом, когда он садится на край кровати. Он молчит. Просто направляет мягкий свет телефона в потолок, и в комнате рождается рассеянный, уютный полумрак. Мы сидим рядом, и только стук дождя да моё сбившееся дыхание нарушают покой.

— Генератор не сработал, — наконец произносит спокойно, будто мы просто обсуждаем погоду. — Видимо, молния попала в подстанцию.

Молчу. Воздух между нами уже не искрит напряжением, словно провода, готовые вспыхнуть. Вместо этого он наполняется чем-то мягким, почти неуловимым — заботой, тревогой, неожиданным теплом, от которого у меня внутри возникает странное щекотное ощущение.

— Ты боишься грозы? — в его тоне нет и тени насмешки.

— Нет, — делаю глубокий, рваный вдох. Темнота развязывает язык. — Я боюсь того, что она мне напоминает.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто ждёт. И я, сама от себя не ожидая, начинаю говорить.

— Мои родители погибли в автокатастрофе. Тоже была гроза. Я помню… этот запах мокрого асфальта. И звук. Металл, который рвётся. А потом пустота, — голос дрожит. — С тех пор каждая сильная гроза возвращает меня туда.

Слёзы, которые я так старательно держала под контролем, предательски катятся вниз, оставляя мокрые следы. Сгибаюсь, прижимая лицо к коленям, как будто могу спрятаться от всего мира, а больше всего от него. Мне невыносимо, что он может увидеть меня такой — беззащитной, разобранной на части, той самой девчонкой, что до сих пор вздрагивает от раскатов грома, будто они способны разрушить её хрупкое укрытие.

Его ладонь накрывает мою так неожиданно и мягко, что я вздрагиваю. Пальцы, теплые и уверенные, будто случайно касаются моих костяшек, но это прикосновение слишком аккуратное, чтобы быть случайным. Простое движение, ничего особенного, но почему-то от этой почти невесомой ласки тепло разливается по всему телу, растекается по венам, добирается до сердца и заставляет его предательски сбиться с ритма. Словно он знает, как меня обезоружить, без слов и объяснений.

— Василиса, — шепчет, и от того, как произносит моё имя, воздух застревает где-то на полпути к лёгким. — Тебе не нужно всегда быть сильной.

Поднимаю на него заплаканные глаза. Вспышка молнии снова освещает комнату, и я вижу его лицо. На нём нет ни капли высокомерия. Только сочувствие и какая-то отчаянная, обнажённая... нежность.

— Почему ты такой? — шепчу, вытирая слёзы тыльной