Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников Страница 15

Портниха приехала ровно в одиннадцать вместе с двумя ассистентками и тем самым белым чехлом, который Ася уже видела накануне. Сегодня чехол показался еще больше, еще торжественнее, еще нелепее. Его внесли в гостиную второго этажа, где обычно принимали стилистов, массажистов, визажистов и прочих специалистов, обслуживающих Миланину красоту. Это была светлая комната с высокими зеркалами, мягкими креслами, стойками для одежды и большим столом, на котором уже разложили булавки, сантиметровые ленты, коробку с нитками, маленькие ножницы и чашки с остывающим кофе. Все выглядело профессионально, привычно, спокойно. Только Асе казалось, что ее привели не на примерку, а в комнату, где из одного человека аккуратно делают другого.

Милана появилась через десять минут, хотя никто ее не звал. Или, наоборот, звали, просто Асе об этом не сообщили. На ней были белые брюки, мягкий кашемировый свитер и тонкая золотая цепочка на шее. Она выглядела свежей, почти отдохнувшей, но глаза выдавали бессонную ночь. Страх не исчез, просто сменил форму. Теперь Милана боялась не брака, а того, что Ася может слишком громко показать, какой ценой сестру спасли.

— Я думала, ты не придешь, — сказала Ася, когда Милана села в кресло у окна.

— Это мое платье.

— Уже нет.

Сестра сжала губы.

— Не привыкай.

— К чему? К чужим вещам? Не переживай. В этом доме мне с детства объясняли, что здесь моего ничего нет.

Портниха, крупная женщина с добрым усталым лицом, сделала вид, что не слышит. Ассистентки переглянулись и тут же уткнулись в коробки с булавками. Лариса Аркадьевна стояла у зеркала и внимательно следила за происходящим, как надзиратель за процедурой, которую необходимо провести без крови на полу.

— Начнем, — сказала она. — Ася, переодевайся.

За ширмой, куда ей подали платье, было тесно и душно. Шелк оказался тяжелым, холодным на ощупь, почти живым. Когда Ася взяла его в руки, ей вдруг стало физически неприятно: не из-за красоты, не из-за чужой роскоши, а из-за ощущения, что ткань уже помнит другую женщину. Милана, наверное, стояла в нем перед зеркалом, поворачивалась, улыбалась своему отражению, злилась, что свадьба не та, жених не тот, судьба не та, но все равно видела в белом шелке себя. Ася видела в нем только замену. Платье было слишком красивым для ее унижения, и именно поэтому унижение становилось глубже.

Она вышла из-за ширмы, придерживая лиф рукой. В комнате стало тихо.

В зеркале отразилась незнакомая женщина. Платье действительно село не так, как на Милану. В груди оно было свободновато, в талии почти точно, на бедрах чуть строже, чем предполагал крой. Длинные рукава из кружева делали руки тонкими, почти беззащитными. Молочный шелк подчеркивал бледность лица и темноту волос. Открытая спина, которую Ася не видела, но чувствовала кожей, казалась ей почти неприличной — не из-за наготы, а из-за уязвимости. В этом платье невозможно было спрятаться. Оно требовало прямой осанки, спокойного лица и уверенности, которой у нее не было. Или которую придется придумать.

Портниха подошла первой, профессионально оглядела посадку, защипнула ткань у груди, что-то отметила мелком.

— Ушить здесь. Плечо немного поднять. Рукав оставить, он ей идет. Длина хорошая. Спину можно закрыть фатой, если хотите скромнее.

— Не надо фату, — сказала Лариса Аркадьевна. — Никакой лишней театральности.

Милана тихо усмехнулась.

— Ей фата и правда не нужна. Невинность все равно не пришьешь.

Булавка в руках портнихи замерла. Ассистентки перестали шелестеть. Ася посмотрела на сестру через зеркало. Милана откинулась в кресле, изображая скуку, но в ее глазах блестело удовольствие. Маленькое, злое, голодное. Ей было больно видеть свое платье на другой, и она делала то, что умела лучше всего: пыталась сделать больно в ответ.

— Милана, — предупредила Лариса Аркадьевна, но без настоящей строгости.

— Что? Я просто сказала, что образ не совсем подходит. Воронцов, конечно, не подарок, но даже он, наверное, понимает разницу между невестой и... заменой.

Ася медленно вдохнула. Платье стягивало грудь, хотя его еще не ушили. Или это был не шелк, а злость.

— Ты хочешь, чтобы я заплакала?

Милана моргнула.

— Что?

— Я спрашиваю: ты хочешь, чтобы я заплакала? Чтобы тебе стало легче? Чтобы ты посмотрела на меня в своем платье и убедилась, что я действительно несчастная, жалкая и благодарная за объедки твоей судьбы?

Сестра дернула подбородком.

— Не льсти себе. Мне просто неприятно видеть, как ты пытаешься выглядеть мной.

Ася рассмеялась. Коротко, зло, не сдержавшись.

— Выглядеть тобой? Милана, если бы я хотела выглядеть человеком, который прячется за чужой спиной, мне не нужно было бы это платье.

Лицо сестры изменилось мгновенно. Краска сошла, потом вернулась пятнами. Лариса Аркадьевна резко выпрямилась.

— Анастасия, прекрати.

— Нет, — сказала Ася.

Слово прозвучало громко. Не криком, но так, что все в комнате перестали делать вид, будто примерка продолжается. Портниха осторожно отступила на шаг, ассистентка опустила глаза, Лариса Аркадьевна сжала губы. Милана встала.

— Что ты сказала?

Ася повернулась к ней. В тяжелом шелковом платье, с булавками у талии, с открытой спиной и горящими глазами она вдруг перестала выглядеть просто неудачной заменой. В ней появилось что-то не свадебное, не красивое даже, а опасно живое.

— Я сказала, что ты трусиха.

Милана будто получила пощечину. Даже отшатнулась на полшага.

— Повтори.

— Ты трусиха, Милана. Не принцесса, которой судьба не подарила достойного жениха. Не бедная девочка с контрактом. Не жертва обстоятельств. Трусиха. Тебе сделали предложение, ты испугалась и позволила отдать вместо себя меня. Можно было отказаться честно. Можно было устроить скандал. Можно было сказать отцу “нет”, собрать вещи и уйти, если этот брак так ужасен. Но ты выбрала самый удобный вариант: спрятаться за мной и потом еще смотреть, достаточно ли красиво я страдаю.

— Ты ничего не знаешь! — Милана сорвалась на крик, и красивый голос сразу стал резким, почти детским. — Ты вообще ничего не знаешь! Ты думаешь, я просто не захотела? Думаешь, это каприз? Да ты не видела его! Ты не сидела напротив, когда он смотрит так, будто уже прикидывает, как именно тебя сломать!

— Зато теперь поеду к нему я. Благодаря тебе.

— Благодаря папе!

— Папа предложил. Ты согласилась.

Милана открыла рот, но слова застряли. Лариса Аркадьевна шагнула вперед, и в этот раз на ее лице уже не было деловой невозмутимости.

— Довольно. Оба ваши характера сейчас неуместны.

— Мам, скажи ей! — Милана повернулась к матери почти с отчаянием. — Скажи, что он опасен. Скажи, что он не просто грубый. Она думает, это все светские сплетни и страшилки!

Лариса Аркадьевна побледнела.

— Милана, замолчи.