Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников Страница 14

— Садись, — сказала Лариса Аркадьевна, даже не поднимая глаз от списка. — Нам нужно быстро пройтись по вопросам.

Ася села напротив, не притронувшись к еде.

— По вопросам продажи невесты?

Мачеха наконец посмотрела на нее. Без злости. Даже с легким сожалением, как смотрят на человека, который продолжает шутить на похоронах и этим только показывает недостаток воспитания.

— Ты можешь сколько угодно пользоваться грубыми словами, Анастасия, но они не изменят положения дел. Через несколько дней ты станешь женой Дамира Воронцова. И чем быстрее ты перестанешь вести себя как оскорбленный подросток, тем меньше унижений заработаешь по дороге.

— Это совет?

— Это единственная форма заботы, которую ты сейчас готова услышать.

Ася тихо рассмеялась. Ей вдруг стало почти интересно, как именно Лариса Аркадьевна делает это: берет насилие, расчет, удобство, собственную материнскую жестокость — и аккуратно заворачивает в слово “забота”, будто в дорогую бумагу с шелковой лентой. Наверное, именно так богатые семьи и сохраняют лицо: не перестают делать мерзости, а просто называют их приемлемыми именами.

— Забота — это не отдавать падчерицу мужчине, которого боится родная дочь, — сказала она.

— Милана тебе не родная дочь.

— Вам — да. Мне она сестра. По крайней мере, на бумаге, если уж мы сегодня так уважаем документы.

Мачеха положила список на стол и сцепила пальцы. На ее руке блеснул крупный камень, холодный и безупречный, как ее голос.

— Послушай меня внимательно. Ты можешь злиться на меня, на отца, на Милану, на весь мир, если тебе так легче. Но в ближайшие дни от твоего поведения будет зависеть не только твоя жизнь. Воронцов не тот человек, которому можно показать слабое место и надеяться, что он пройдет мимо. Он увидит. Он обязательно увидит. Если ты явишься к нему с видом жертвы, он будет обращаться с тобой как с жертвой. Если явишься с истерикой — как с истеричкой. Если попробуешь показать зубы без силы за спиной, он их пересчитает. Поэтому единственное, что ты можешь сделать, — держаться ровно, говорить мало и не позорить фамилию.

Ася смотрела на нее, и в груди снова поднималась знакомая, почти детская ярость. Не потому, что слова были полностью ложью. В них, как всегда у Ларисы Аркадьевны, пряталась часть правды. Может быть, действительно нельзя идти к Дамиру Воронцову с мокрыми глазами. Может быть, он и правда раздавит слабость, если увидит ее первым делом. Может быть, молчание иногда безопаснее глупой храбрости. Но все это говорила женщина, которая сама толкала ее к этому мужчине, а потом учила, как правильно падать, чтобы не помять фамильный ковер.

— Не позорить фамилию, — повторила Ася. — Вы все повторяете это так часто, будто фамилия у нас святая.

— Фамилия — это то, что у тебя останется, когда иллюзии закончатся.

— Нет. Фамилия — это то, чем вы прикрываете любую подлость.

Лариса Аркадьевна устало выдохнула.

— Ты сейчас очень гордая, потому что еще ничего не поняла. Но когда окажешься в его доме, без своих привычных стен, без возможности хлопнуть дверью и спрятаться в комнате, без отца, который, несмотря на все твои обвинения, все еще защищает тебя от худшего, ты вспомнишь этот разговор.

— Отец защищает меня от худшего? — Ася наклонила голову. — Интересно. А я-то думала, он и есть способ доставки к худшему.

— Довольно.

— Нет, не довольно. Вы хотите, чтобы я молчала? Тогда хотя бы перестаньте называть это заботой. Скажите честно: Милану жалко, Асю нет. Милана нужна красивой, чистой, успешной и свободной. Асю можно отдать в старый дом у леса, потому что она и так давно мешает семейной композиции.

Лицо мачехи стало неподвижным. На секунду Асе показалось, что она все-таки попала точно. Не в злость — глубже. В ту часть Ларисы Аркадьевны, где не было оправданий, только трезвый, холодный выбор матери, готовой ради своей дочери сделать чужую расходным материалом.

— Если бы ты была моей дочерью, — сказала она тихо, — я, возможно, поступила бы иначе.

— Спасибо за честность.

— Но ты не моя дочь.

— Это я поняла еще в двенадцать.

Лариса Аркадьевна отвела взгляд первой, но не потому, что ей стало стыдно. Скорее потому, что разговор уходил в область, где невозможно было сохранить деловую форму. Она снова взяла список.

— В одиннадцать приедет портниха. Платье будут переделывать сегодня. Завтра — финальная примерка. Послезавтра — прическа и репетиция макияжа. Регистрация будет в пятницу. Без банкета. Будет закрытый ужин для семей и юридических представителей.

— Как романтично.

— Воронцов не заслуживает церемонии, — сказала мачеха сухо. — И, будем честны, ты тоже не мечтала о свадебном марше.

Ася могла бы ответить. Могла сказать, что когда-то мечтала. Не о марше, не о лимузинах, не о пышных розах на лестнице. Но в шестнадцать, семнадцать, даже в девятнадцать она иногда думала о свадьбе — не конкретной, не с лицом, а как о возможности однажды быть выбранной не из удобства, а потому что без нее не могут. Ей казалось, что взрослую любовь узнают по простому признаку: тебя не стыдятся. Тебя не прячут. Тебя не сравнивают. Тебя не ставят сбоку на семейном портрете. Свадьба в ее девичьих мечтах была не белым платьем, а доказательством, что где-то существует дом, в котором она не лишняя. И теперь ей предстояло надеть чужое платье, чтобы войти в чужой дом как доказательство чужого расчета.

Но говорить это Ларисе Аркадьевне было бессмысленно. Мачеха либо не поняла бы, либо поняла слишком хорошо и ударила бы именно туда.

— Платье Миланы, — сказала Ася. — Вы серьезно решили, что я выйду за него в платье Миланы?

— Оно уже куплено.

— Для Миланы.

— Теперь для тебя.

— Как удобно у вас вещи меняют владелиц.

— Ася, это дорогая работа. Итальянский шелк, ручное кружево, индивидуальный крой. Его нужно просто немного адаптировать. Новое платье за такой срок не сделать.

— Купить готовое можно за день.

— Воронцов не стоит того, чтобы устраивать гонку по салонам.

— А я?

Мачеха посмотрела на нее долго и спокойно. Слишком долго. Ответ был и так ясен, но она все-таки произнесла его не словами, а тишиной.

Ася кивнула.

— Понятно.

— Не надо опять делать лицо оскорбленной мученицы. В твоем положении это даже разумная экономия.

— Разумная экономия, — повторила Ася, чувствуя, как фраза ложится внутрь новой отметиной. — На невесте, которую списали.

Лариса Аркадьевна не ответила. Только отметила что-то в списке, словно разговор был завершен, и мачехина ручка