Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников Страница 16

— Ты думаешь, он просто бедный несчастный наследник с травмой? — Милана смотрела на Асю так, будто ненавидела ее за необходимость произносить все вслух. — Ты думаешь, он будет благодарен, что ему прислали хоть какую-то жену? Да он тебя презирать будет с первой секунды. Он презирает слабость. Презирает женщин, которых приводят за руку. Он даже на меня смотрел так, будто я уже виновата, что родилась в нашей семье.

— Может, он был недалек от истины, — сказала Ася.

— Не умничай! — Милана шагнула ближе. — Ты не понимаешь. После смерти брата он стал другим. Все говорят, он срывался не только на партнерах. Были женщины, которые потом исчезали из его жизни так быстро, будто их стирали. Одна модель уехала за границу после вечеринки у Воронцовых. Другая отказалась давать комментарии и удалила все фотографии. Его бывшая вообще сказала подруге, что рядом с ним “холодно даже под кожей”. Он не бьет на людях, Ася. Такие, как он, вообще не делают грязного на людях. Они закрывают дверь.

Комната стала ледяной.

Ася почувствовала, как ткань платья прижалась к телу, как булавка у талии царапнула кожу, как сердце на секунду сбилось. Слова Миланы были отвратительны именно тем, что в них не было факта, за который можно ухватиться и опровергнуть. Слухи. Намек. “Все говорят”. “Одна модель”. “Другая отказалась”. “Бывшая сказала подруге”. Обычная светская грязь, из которой строятся репутации. Но когда речь идет о мужчине, к которому тебя отправляют жить, даже слух становится не дымом, а веревкой на горле.

— Ты специально это говоришь, — сказала Ася, но голос прозвучал тише, чем ей хотелось.

Милана услышала слабость и сразу вцепилась.

— Нет. Я наконец говорю то, что ты так просила: правду. Ты называешь меня трусихой? Хорошо. Я трусиха. Потому что я не хочу оказаться с ним в одном доме ночью. Не хочу проверять, правда ли он настолько контролирует себя, насколько делает вид. Не хочу смотреть, как у него меняется лицо, когда он злится. И ты, если в тебе есть хоть капля мозгов, тоже должна бояться.

Ася смотрела на нее и вдруг поняла, что Милана не играет. Преувеличивает, защищается, переводит вину — да. Но страх был настоящим. Она действительно боялась Дамира Воронцова не как неприятного жениха, не как разорившегося мажора, не как человека с дурной славой. Она боялась его как женщину пугает мужчина, от которого не знаешь, успеешь ли уйти.

И именно это впервые пробило Асю глубже, чем отцовский расчет.

До сих пор Дамир был для нее фигурой. Темной, опасной, но все-таки фигурой в чужой игре. Угроза его имени смешивалась с тайной матери, с возможностью узнать правду, с ненавистью отца, с Миланиной подменой. Теперь же перед ней внезапно возник простой, телесный ужас: дверь закрывается; ты остаешься с ним одна; в доме за городом нет никого, кто придет по первому крику; телефон может не ловить; его рука может оказаться сильнее твоей; его настроение может стать твоей погодой, твоей клеткой, твоей болью. Романы, которые называли таких мужчин опасными, врали уже потому, что опасность в них всегда была красиво освещена. В жизни она пахла запертой дверью.

Лариса Аркадьевна подошла к Милане и взяла ее за руку выше локтя.

— Выйди.

— Мам...

— Сейчас же.

Милана дернулась, но подчинилась. На пороге она обернулась к Асе. Лицо ее было злым, мокрым от непролитых слез, неожиданно несчастным.

— Можешь считать меня кем угодно, — сказала она. — Но когда останешься с ним одна, вспомнишь мои слова.

Дверь закрылась.

Несколько секунд никто не двигался. Портниха тихо спросила, продолжать ли, и Лариса Аркадьевна ответила таким тоном, будто ничего особенного не произошло:

— Продолжайте. Нам нужно закончить сегодня.

Ася стояла перед зеркалом, пока чужие руки трогали платье, подтягивали ткань, закалывали булавки, отмечали мелом новые линии. Ее собственное отражение казалось теперь почти чужим. Белый шелк, тонкое кружево, темные глаза. Невеста, которую отправляют туда, откуда другая сбежала. Невеста, которую предупреждают не слишком поздно, но и не настолько рано, чтобы она могла изменить маршрут. Невеста, для которой платье стало не символом начала, а предупреждением: тебя уже подменили один раз, не удивляйся, если дальше будут подменять все — правду, страх, желание, вину.

Когда примерка наконец закончилась, Ася почти с облегчением сняла платье. На коже остались красные точки от булавок и легкие следы от швов. Она провела пальцами по талии, будто проверяя, цела ли. Портниха аккуратно уложила платье обратно в чехол, пообещала закончить к завтрашнему вечеру и, уходя, посмотрела на Асю с такой человеческой жалостью, что та едва не расплакалась. От жалости чужих людей иногда больнее, чем от ненависти родных. Ненависть хотя бы привычна. Жалость напоминает, что происходящее действительно видно со стороны и действительно выглядит плохо.

День распался на мелкие, унизительные процедуры. Ей принесли папку с расписанием. Вика, помощница, осторожно спросила, какие цветы Ася предпочитает, но тут же добавила, что Лариса Аркадьевна уже утвердила белые каллы, потому что “они строгие и не создают ложного впечатления романтики”. Потом пришла визажистка на предварительную консультацию и долго рассматривала ее лицо, говоря, что нужно убрать следы усталости, но не делать образ слишком мягким. Потом позвонил отец и коротко сообщил, что представитель Воронцова будет завтра, а Асе следует “держаться без самодеятельности”. Потом мачеха прислала список фраз, которые нельзя говорить журналистам, если кто-то из них все же узнает о регистрации. В списке были слова: “подмена”, “вынуждена”, “вместо Миланы”, “семейное давление”, “сделка”, “договор”, “банкротство”, “гибель брата”, “слухи”. Получалось, из всей ее предстоящей свадьбы можно было честно произнести только “да”, и то, вероятно, не слишком выразительно.

Милана за ужином не появилась. Лариса Аркадьевна сообщила, что у дочери мигрень. Ася почти сказала: “От совести?”, но промолчала. Не потому, что решила быть выше, а потому, что сил на новую перепалку не осталось. Отец ел молча, просматривал сообщения, иногда отвечал короткими фразами. Мачеха обсуждала с ним время регистрации, транспорт, охрану, список присутствующих, юридические нюансы. Ася сидела рядом и чувствовала себя не участницей разговора, а предметом, вокруг которого согласовывают логистику доставки. Ее имя звучало редко. Чаще говорили “она”. “Она должна приехать заранее”. “Она не будет давать комментарии”. “Она подпишет”. “Она переедет после регистрации”. “Она возьмет только необходимое, остальное отправим позже”. Все было решено. Даже ее вещи уже сортировали заочно на необходимые и не очень.

— После свадьбы ты уедешь в дом Воронцова, —