Пешка дьявола - Трейси Делани Страница 11

— Ты делаешь мне больно. — Она пытается освободиться, но безуспешно.

— Перестань вести себя как невоспитанный ребенок, — бормочу я, сердито глядя на раздающиеся аплодисменты, когда мы проходим сквозь две шеренги персонала. — Это, может, и брак по договоренности, но это не значит, что ты не можешь улыбаться персоналу. Они и сами потрудились выйти, чтобы поприветствовать тебя. Ты можешь хотя бы проявить немного вежливости.

Она фыркает, ускоряя шаг, чтобы как можно быстрее проскочить мимо импровизированного почётного караула. — Я улыбнусь, когда ты это сделаешь, и мы оба знаем, что ты на это не способен.

— Неверно. Я улыбаюсь, когда есть чему порадоваться, например, когда думаю о том, как бы тебя хорошенько отшлепать.

Рычание вырывается из её груди, и мой член дергается. Кто бы мог подумать, что мне так понравится перепалка с Имоджен? Это сделает следующие несколько месяцев гораздо интереснее, чем я предсказывал до её приезда в Оукли.

Когда мы прибыли в большой бальный зал, нас встретил ещё один персонал, как знакомый, так и незнакомый. Для такого масштабного мероприятия мы привлекаем внешние ресурсы. У дальней стены расположен горячий буфет, и персонал готов обслужить проголодавшихся гостей. Я отверг идею с посиделками. Так я смогу выполнить свои обязанности, походить час-другой, а затем исчезну и попрошу кого-нибудь из персонала отвести Имоджен в её комнату. Если я не буду рядом, то и она тоже. Всё это часть моего плана изолировать ее. Лучше начать раньше, чем позже.

У меня урчит в животе, но нам с Имоджен ещё долго не удастся поесть. Нам нужно встретить сотни гостей.

— Теперь ты можешь меня отпустить, — говорит Имоджен, когда появляется первый из наших гостей.

Я отпускаю её локоть как раз вовремя, чтобы пожать руку отцу Имоджен и поцеловать её мать в щеку. Джессика шутит, что я могу называть ее мамой.

Горе накатывает волнами, всепоглощающая боль, которую время не притупило. Прошло девятнадцать лет с тех пор, как я потерял сестру-близнеца, а вскоре после этого и любимую маму, но боль так свежа, словно случилась вчера. Я сжимаю кулаки, пытаясь собраться с мыслями, но, кажется, ярость отражается на моём лице, когда она увядает прямо на моих глазах.

— У меня уже есть мать, — взрываюсь я. — То, что она умерла, этого не меняет.

Джессика краснеет до цвета вишни, извинения слетают с ее губ. Имоджен выглядит одновременно испуганной и разгневанной, словно ждет, что я улажу ситуацию, но я уже пошёл встречать следующего гостя.

Наконец, мы дошли до конца очереди, и, едва успев пожать руку последнему гостю, Имоджен кинулась к буфету, и я потерял ее из виду в толпе. В следующий раз я вижу её уже с полной тарелкой еды, болтающей с Донованом Синнером, наследником династии Синнеров.

Она запрокидывает голову и смеётся над его словами, а он касается её руки, притягивая ее ближе к себе. Я сжимаю зубы, мое тело напрягается, готовое к прыжку.

Ой, нет, не надо.

Мне всё равно, что это договоренность. Я и в лучшем случае собственнический ублюдок, и не потерплю флирта Имоджен, даже с другим членом Консорциума. Донован Синнер — самый отъявленный плейбой, которого я знаю, и мне не нравится, как он трогает мою жену. Или смотрит на неё.

Мне это вообще, блядь, не нравится.

Я уже готов подойти и оторвать её от него, как вдруг меня останавливает важный деловой партнер. К тому времени, как я выпутываюсь, Донован болтает с моим братом Николасом, а Имоджен уже ушла. Я оглядываю бальный зал. Теперь она болтает с дядей Джорджем, братом папы, и его женой Элис. Что бы ни говорила Имоджен, Джордж усмехается и обнимает её.

По моей коже ползают огненные мурашки — по крайней мере, такое ощущение. Она никак не могла от меня оторваться, но для всех остальных она — воплощение обаяния. Признаю, что веду себя как придурок. Я был с ней резок и ясно дал понять, что она мне неинтересна в развитии каких-либо отношений, поэтому неудивительно, что она искала более дружелюбную компанию.

К сожалению, я не могу этого допустить. Мой план изолировать её включает в себя полное отстранение от семьи. Если только от нас не требуется посещать какие-то определённые мероприятия, например, ежемесячные ужины, которые устраивает папа, или балы, которые мы устраиваем в течение года, я намерен свести к минимуму контакты Имоджен с ними.

Она делает глоток воды из стакана, проводя языком по губам, чтобы смыть излишки. Мой взгляд скользит по изящному изгибу ее шеи, по нескольким прядям её ярко-рыжих волос, падающим на плечи. Внезапный прилив жара разливается по моему животу.

Это нехорошо. Очень не хорошо. Черт. Поцеловать её было ошибкой. Большой ошибкой, чёрт возьми, и я не собираюсь повторять её снова, особенно учитывая её благосклонную реакцию. Если бы она оттолкнула меня или вонзила мне в ногу каблук, у меня, возможно, возник бы соблазн использовать сексуальные домогательства, чтобы заставить ее развестись со мной как можно скорее.

Но ей это нравилось. Я целовал достаточно женщин, чтобы распознать влечение, а Имоджен была для меня практически пластилином, игрушкой, которую я мог лепить. Полагаю, отчасти это связано с её невинностью, особенно учитывая мой опыт, но какова бы ни была причина, использование секса в качестве наказания не сработает.

— Александр, — отец подходит ко мне, недовольно хмуря брови. — Что ты тут все сидишь, задумавшись? Иди к Имоджен.

— Да, сэр. — Я неохотно пробираюсь сквозь толпу гостей на свадьбе. Прохожу мимо Донована и наклоняюсь к его уху. — Держись подальше от моей жены, иначе я тебя на месте распотрошу.

От шока его глаза расширяются, затем он запрокидывает голову и издает тихий смешок. — Ты такой придурок. Всегда им был. Я просто хотел быть вежливым, вот и всё. С этим понятием ты, очевидно, не знаком.

— Концепция, с которой никто из нас не знаком, — говорит Николас, к большому удовольствию Донована.

Я хватаю его за плечо и сжимаю так сильно. Конечность, которую он потеряет, если ещё хоть раз прикоснется к моей жене. — Я серьёзно, грешник. Держись подальше, иначе потом пожалеешь.

— Ксан, пойдём, — Николас подталкивает меня, и я неохотно отпускаю Донована.

Проведя рукой по рукаву, за который я его схватил, он ухмыляется. — Ты всегда был собственником.

Он прав. После смерти моей сестры Аннабель я стал крайне собственническим, и не только по отношению к людям, но и к вещам.