Соперники по любви - Диана Эванс Страница 19

Он ускоряется, входя в ритм, который заставляет меня забыть, где я, кто я, как меня зовут. Я обвиваю его ногами, притягиваю ближе, хочу, чтобы он был во мне весь, без остатка, чтобы заполнил меня до краев, до самой последней клеточки.

— Не останавливайся, — прошу я, задыхаясь. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Не остановлюсь. — Он целует меня в шею, в плечо, в грудь, и его губы везде, и руки везде, и я теряю голову, теряю контроль, все, кроме него. Мир сужается до точки соприкосновения наших тел. Времени не существует вообщн. Есть только сейчас. Только я и он. Только мы и никого больше.

Оргазм накрывает волной — неожиданно, остро, до крика. Я впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не заорать на весь отель, но крик все равно вырывается, приглушенный, сдавленный, похожий на всхлип. А он ловит этот крик губами, целует меня, не останавливаясь, не замедляясь, и кончает следом, содрогаясь всем телом, выдыхая мое имя куда-то в мои волосы, в мою шею, в самую душу.

Мы лежим, тяжело дыша, не в силах пошевелиться и разжать объятий. Я лежу под ним вся мокрая, разбитая, но такая счастливая до безумия. Он утыкается лицом в мою шею и что-то бормочет по-испански, быстро, бессвязно, горячо. Я не понимаю слов, но чувствую смысл каждой интонации, каждого вздоха и паузы.

— Я тоже, — шепчу в ответ, гладя его по голове, по влажным волосам, по напряженной спине. — Я тоже, любимый. Я тоже.

Мы молчим долго. Очень долго. Просто лежим, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном шумит ночной Мадрид, как где-то далеко сигналит такси, как бьются наши сердца в унисон. Я глажу его по спине, по плечам и рукам, и не могу насмотреться, надышаться и поверить, что это реальность.

— Три года, — говорит он наконец, и голос его звучит глухо, приглушенно, потому что он все еще уткнулся лицом в мою шею. — Три года я мечтал об этом. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь.

— Я тоже, — отвечаю я, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы счастья текут медленно по моим щекам.

— Зачем? — Он поднимает голову и смотрит на меня, глаза красные, влажные, но такие родные, такие любимые. — Зачем мы потратили три года, Ксения? Зачем мучили друг друга? Зачем бежали?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что если скажу правду все рухнет. Все это счастье разобьется вдребезги.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня серьезно, так пристально и изучающе, что я не понимаю куда деть свои глаза.

— Ксения, — говорит он, и в голосе его появляются нотки, от которых у меня холодеет внутри. — Что случилось тогда? Почему ты ушла? Я хочу знать правду. Настоящую правду. Не отговорки, не «устала», не «испугалась», а только правду.

Сердце останавливается. Потом начинает колотиться как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди.

— Рауль... — начинаю я, но голос срывается, и я не могу продолжить.

— Я вижу, ты что-то скрываешь. — Он гладит меня по щеке, и прикосновение это такое нежное, такое любящее, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я чувствую, Ксения. Каждую твою ложь чувствую. Пожалуйста, скажи. Что бы это ни было, я приму. Я все приму. Только не молчи, не уходи от меня снова.

Я смотрю в его глаза. Такие родные и любимые. И понимаю вдруг, с кристальной ясностью, от которой захватывает дух: больше не могу. Не могу врать и больше не могу прятаться. Не могу строить из себя Ледяную Королеву, когда внутри все плавится от любви к нему. Он заслуживает знать. Он отец моего сына. Он имеет право знать.

— Я беременна, — выдыхаю я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как приговор, как освобождение, как конец одной жизни и начало другой. — Была.... тогда в Нью-Йорке.

Он смотрит на меня непонимающе. Моргает и пытается осмыслить сказанные мною слова..

— Что? — переспрашивает он тихо. — Что ты сказала?

— Я забеременнела, Рауль. — Голос мой дрожит, ломается, но я продолжаю, потому что остановиться уже не могу. — После той ночи. Я ушла не потому, что не любила. Я ушла, потому что узнала. Моя беременность подвердилась через месяц после финала.

Последовала густая и такая тяжела тишина. Мне хотелось куда-то спрятаться и не выходить из коморки, пока не пройдет хоть какое-то время.

— Беременна? — повторяет он, и голос его звучит странно, будто он не слышит себя, будто слова приходят откуда-то издалека. — Ты была... у нас был...

— Да. — Я киваю, и слезы заливают лицо, и я даже не пытаюсь их вытирать. — У нас есть ребенок и ему уже два года.

— Ребенок? — Он смотрит на меня с ужасом.

Я смотрю в его глаза и понимаю: сейчас все решится. Сейчас он либо возненавидит меня, либо...

— Он дома, — шепчу я. — В Москве с моей мамой. Его зовут Матвей и он твоя копия, Рауль.

Глава 19

Глава 19

Он замирает.

Сначала просто перестает двигаться и его тело, только что такое живое, горячее, трепещущее надо мной, вдруг каменеет, превращается в статую и я чувствую, как напряглись каждая мышца, каждая клеточка, каждый миллиметр его кожи, прижатой к моей. Потом он медленно, очень медленно поднимает голову и смотрит на меня и в этом взгляде такое непонимание и растерянность, что у меня сердце сжимается до размеров горошины.

— Что? — переспрашивает он, и голос его звучит глухо, будто из глубокого колодца, будто слова эти приходят откуда-то издалека, из другого мира, где еще не прозвучала моя фраза, где еще можно повернуть время вспять и не слышать того, что я только что сказала. — Что ты сказала, Ксения?

— Тогда, после Нью-Йорка... — начинаю я, и голос мой дрожит, срывается, ломается, как тонкий лед под ногами. — Через месяц после финала я узнала, что беременна, Рауль. Он переспрашивает снова и снова. Меня это начинает беспокоить, но видя его, у меня отметаются все вопросы.

Он садится на кровать резко, отстраняясь