Соперники по любви - Диана Эванс Страница 18

— Прости, — выдыхаю я, и это слово вырывается из самой глубины, из того места, где три года копилась вина, боль и раскаяние. — Рауль, прости меня, пожалуйста.

— Не надо. — Он прикладывает палец к моим губам, останавливая поток извинений, которые все равно ничего не изменят, которые все равно не вернут три года назад. — Не надо извиняться. Не сейчас. Просто будь здесь и будь со мной всецело. Сейчас. Сию минуту, пожалуйста.

Я киваю и слезы текут по щекам.Я не вытираю их и не прячу. Мне нечего стесняться, пусть видит и знает. Он поймет наконец, что я живая, что умею чувствовать, что под этой дурацкой броней Ледяной Королевы, которую я носила годами, бьется сердце и бьется оно только для него.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство. Впервые вслух я произношу так искренее и нежно, что я сама себе удивляюсь. Три года я носила это в себе, запрещала себе произносить эти слова даже мысленно, потому что если произнесешь, то придется признать, что потеряла что-то бесконечно важное. И вот оно вырвалось само и без спроса.

Он замирает, застывает надо мной, опираясь на локти, и смотрит так, будто я сказала что-то невероятное, что-то, что перевернуло его мир, что-то, чего он ждал три года, но уже перестал надеяться услышать.

— Что? — переспрашивает он, и голос его срывается, дрожит, ломается на этом одном-единственном слове.

— Люблю, — повторяю я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда и не прячась. — Все в тебе люблю. Твою любимую испанскую улыбку, от которой у журналисток подкашиваются колени. Твои глаза, в которых я тону каждый раз, как смотрю. То, как ты злишься на корте, когда что-то идет не так. И как смотришь на меня, будто я самое ценное, что есть в твоей жизни. Все люблю. Три года люблю. Каждую минуту и каждую секунду.

Он закрывает глаза так крепко и сильно, будто боится, что если откроет, то все исчезнет, растворится и окажется для него сном. На секунду его лицо становится таким беззащитным, таким уязвимо мальчишеским, что у меня сердце останавливается. А когда он открывает глаза, в них блестит что-то влажное, что-то, чего я никогда не видела у него раньше, даже после самых тяжелых поражений.

— Я тоже, — говорит он хрипло, срывающимся голосом. — Я тоже люблю тебя, Ксения. С того самого вечера в баре, три года назад. Когда ты сидела с этим своим дурацким ромашковым чаем, смотрела в окно на Нью-Йорк и улыбалась чему-то своему. Я тогда сразу понял, что пропал и для меня это было концом и одновременно началом. Что никакая Кармен, никакие другие женщины мне не нужны. Только ты одна.

Я смеюсь сквозь слезы. Это так глупо, истерично и вместе с тем я становлюсь очень счастливой. Он смеется вместе со мной. Мы выглядим как сумасшедшие подростки, как люди, которым только что подарили вторую жизнь. Валяемся на этой огромной кровати, голые, счастливые, и смеемся, слезы текут по лицам, и мы не можем остановиться.

А потом он снова целует меня и смех заканчивается. Потому что это уже не смешно, это серьезно и так по-настоящему. Это самая главная правда в нашей жизни.

Он стягивает с меня халат окончательно, одним движением от которого перехватывает дыхание и я остаюсь голой под ним, на белоснежных простынях, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы. И ни капли стыда и смущения. Только желание, текучее и горячее, заполняющее каждую клетку. Только жар, который идет от его тела, прожигая насквозь. Только он самый родной, самый любимый и самый желанный.

— Какая ты... — шепчет он, проводя рукой по моему телу от плеча до талии и бедра, и каждое прикосновение отзывается взрывом под кожей. — Боже, Ксения, какая ты невероятная. Я забыл. Забыл, каково это касаться тебя. Три года пытался забыть и не смог.

Я тянусь к его рубашке, мои пальцы не слушаются, дрожат, путаются в пуговицах и это так глупо, так по-человечески и правильно. Хочу видеть его и касаться его кожи. Хочу чувствовать его всем телом, без преград и барьеров.

Он помогает мне, нетерпеливо срывает с себя рубашку, сбрасывает джинсы, белье, и вот мы уже оба голые и нет ничего между нами. Ни одежды,секретов, ни трех лет разлуки. Только мы. Только его кожа на моей коже и его сердце, бьющееся где-то рядом с моим. Это был момент, который нельзя было забывать никогда. Такой долгожданный момент в моей жизни.

— Иди ко мне, — шепчу я, обвивая его шею руками, притягивая ближе, впуская в себя, в свою жизнь и сердце. — Пожалуйста, Рауль. Иди ко мне.

Он входит медленно, очень медленно. До безумия медленно. Давая мне привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение, каждое заполнение и биение пульса. После него у меня никогда не было. Будто я ждала его все эти годы. А кажется, так оно и было.

Я выгибаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь ногтями в его спину, царапая кожу, оставляя следы — пусть запомнит, пусть знает, что это реальность, что это не сон, что я здесь, с ним, навсегда.

Глава 18

Глава 18

— Рауль... — стону я, и имя его звучит как молитва или заклинание, которое имеет значение в этом мире.

— Тише, тише, — шепчет он, целуя мои веки, скулы и мои губы. — Я здесь, Ксения, я с тобой. Никуда больше не уйду, никогда.

Он движется во мне и это похоже на сон — самый лучший, самый сладкий, самый невозможный сон в моей жизни. Я чувствую его всего — каждым миллиметром кожи, каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Его запах, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. Его вкус соленый от пота, сладкий от меня, такой родной, что хочется плакать. Его тепло, проникающее внутрь, растекающееся по венам, заполняющее ту пустоту, которая жила во мне три года.

— Я люблю тебя, — говорю снов и снова. Как молитву и единственное, что имеет значение.

— Я знаю, — отвечает он, и голос его срывается,