Соперники по любви - Диана Эванс Страница 20

от меня так, будто я вдруг стала прокаженной, будто мое прикосновение может обжечь, причинить боль. Смотрит расширенными глазами, в которых плещется что-то темное, страшное, то, чего я никогда не видела у него раньше, и от этого взгляда мне хочется провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть, как рушится его мир.

— У нас есть сын, — повторяю я, и голос мой звучит тихо, но твердо, потому что назад дороги нет, потому что правда вырвалась наружу и ее уже не затолкать обратно. — Я родила его одна, в чужом городе, без поддержки, без тебя. И никому не говорила. Даже тебе. Особенно тебе.

Он встает. Медленно, как старик, с трудом поднимаясь с кровати, и я вижу, как дрожат его руки, как перекатываются желваки на скулах, как напряглась спина. Он отходит к окну и делает несколько шагов, будто невидимая сила толкает его прочь от меня, подальше от этой кровати, правды, от этой женщины, которая только что разрушила его мир.

Он стоит спиной, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Плечи напряжены до предела и я вижу, как играют мышцы на его спине, как вздымается грудь от тяжелого, рваного дыхания, как он упирается лбом в холодное стекло, за которым уже начинает брезжить рассвет.

— Рауль... — шепчу я, и голос мой звучит жалко, потерянно, отчаянно.

— Не надо. — Голос глухой, чужой и такой незнакомый, будто говорит не он, а кто-то другой, вселившийся в его тело. — Просто... не надо. Не говори ничего. Дай мне... дай мне просто... минуту.

Я сажусь на кровати, натягивая простыню до самого подбородка, хотя мне не холодно, мне становится очень страшно. Руки трясутся так, что я не могу их унять, зубы выбивают дробь, во рту пересохло до состояния пустыни.

— Я хотела сказать, — начинаю я, потому что молчать невыносимо, потому что тишина эта убивает меня быстрее любых слов. — Тысячу раз хотела. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Но не могла. Понимаешь? Не могла.

Он оборачивается резко, будто от удара и я вижу его глаза, в них такая боль, что у меня сердце разрывается на части, падает куда-то вниз и разбивается вдребезги.

— Не могла? — переспрашивает он, и голос его звучит хрипло, срываясь на словах. — Три года, Ксения. Три года, мать твою, у меня есть сын, о котором я не знал. Два года он рос без меня. Первые шаги, первые слова, первые зубы — всего этого не было. Я пропустил два года жизни моего ребенка. И ты говоришь мне, что не могла?

— Я пыталась тебя защитить, — шепчу я, и слезы заливают лицо, капают на простыню, на руки, на кровать. — Понимаешь? Защитить.

— Защитить? — Он смеется горько, зло, надрывно, и смех этот режет по живому, как нож. — Защитить от чего, Ксения? От правды? От того, что я имел право знать с первого дня? От того, что я отец?

— От того, что ты бы бросил карьеру, — выкрикиваю я в отчаянии. — От того, что возненавидел бы меня за то, что я сделала. От того, что мы оба сломали бы друг другу жизнь в попытках разобраться с этим.

— А сейчас? — Он подходит ближе, и я вижу, что по его щекам тоже текут слезы, и это так невероятно, так невозможно, так чудовищно, что у меня перехватывает дыхание. Рауль Ортис, который не плакал даже после самых страшных поражений, стоит передо мной и плачет. — Сейчас мы не сломали себе жизнь? Я только что понял, что люблю тебя больше жизни, сильнее, чем что-либо на свете, и тут же узнаю, что два года был отцом и не знал этого. Это, по-твоему, не сломанная жизнь, Ксения?

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав и что я действительно дура, трусиха и такая идиотка, которая боялась всего на свете и в итоге сделала больно всем — и ему, и себе, и сыну, который рос без отца.

— Я могу увидеть его? — спрашивает вдруг тихо, и голос его меняется, в нем появляется что-то новое, что-то, чего я не ожидала услышать. Надежда, такая осторожная, робкая, почти детская надежда.

— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Сына. — Он смотрит на меня в упор, и глаза его, еще влажные от слез, горят каким-то новым светом. — Я могу увидеть сына, Ксения? Имею я на это право?

Я киваю, не в силах говорить, потому что ком в горле душит, не дает произнести ни звука.

— У него твои глаза, — шепчу наконец, когда голос возвращается. — Такие же, с золотыми искрами. И твоя улыбка, когда он улыбается, у меня сердце останавливается. И он уже машет ракеткой, Рауль. Представляешь? В два года машет ракеткой, и у него получается. Тренеры говорят, талант.

Рауль закрывает глаза. Прислоняется лбом к стене, опирается рукой, и я вижу, как дрожит его спина, как он борется с собой, с эмоциями, с этой новостью, которая перевернула все.

— Господи, — говорит он тихо, почти неслышно. — Господи, Ксения. У меня сын. Ему д года и он бьет ракеткой.

Я встаю с кровати, заворачиваясь в простыню, подхожу к нему сзади. Осторожно касаюсь спины и провожу рукой по напряженным мышцам, чувствуя, как они дрожат под пальцами.

— Прости меня, — шепчу я в его спину. — Пожалуйста, Рауль. Я дура. Самая большая дура на свете. Я боялась. Боялась, что ты не захочешь ребенка. Боялась, что захочешь, но возненавидишь меня за то, что я не сказала раньше. Я не желала, чтобы тебе пришлось выбирать между тобой и карьерой. Боялась всего и в итоге сделала только хуже.

Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать — все, не простит, не сможет, уйдет, а потом оборачивается, берет мое лицо в ладони и смотрит долго-долго, изучая каждую черточку, морщинку, и каждую слезинку.

— Ты дура, — говорит он тихо, но в голосе его уже нет той боли, что была минуту назад. Есть усталость с грустью и есть что-то еще — светлое, теплое, прощающее. — Да. Самая большая дура, которую я встречал. Но я все равно тебя люблю, Ксения Воронова. И хочу увидеть сына, хочу быть с вами. Если ты позволишь и разрешишь мне войти в