Любовь как приговор - Татьяна Кравченко Страница 6

– Я... – только начал он, голос сорвался, непривычно тихий.

Но она уже вставала. Резко. Как будто ее обожгло собственными словами. Как будто осознание, что она вывернула душу перед незнакомцем, стало невыносимым. Она не смотрела на него. Просто поднялась, стакан с недопитым латте остался на скамейке, маленький памятник ее срыву.

– Мне пора, – бросила она плоским, опустошенным тоном. И пошла. Быстро. Плечи снова сжаты, голова опущена.

Удар. Ледяной и резкий. Дамьен вскочил, инстинктивно.

– Стой! – его голос, обычно такой контролируемый, прозвучал громче, чем он планировал, с ноткой настоящей паники. – Не уходи!

Она не замедлила шаг. Не обернулась. Просто шла, растворяясь в вечерних сумерках парка.

Отчаяние, острое и жгучее, хлестнуло его. Он не мог потерять ее снова! Не после этого! Не после того, как она заговорила!

– Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ ЗАВТРА! – крикнул он ей вслед, уже не заботясь о том, кто услышит. Его голос, низкий и мощный, резал вечернюю тишину. – НА КОФЕ! ПРИХОДИ!

Она не остановилась. Не дала знака. Просто исчезла за поворотом аллеи. Дамьен стоял, сжав кулаки, бусина в кармане впиваясь в ладонь. Его приказ, его просьба, его мольба – повисли в воздухе, никем не услышанные. Унижение и страх провала сдавили горло. Она не придет.

Глава 3. Латте и слова

Он пришел задолго до назначенного негласного часа, задолго до того времени, когда она сидела здесь вчера, сраженная горем. Солнце только-только начинало золотить верхушки деревьев, отбрасывая длинные, холодные тени. Воздух был свеж и колок, пах травой и влажной землей. Дамьен купил два кофе - латте на кокосовом молоке и эспрессо, в той же крошечной кофейне. Безупречно горячих, с плотной шапкой пены. Сел на их (уже их?) скамейку из темного, прохладного металла и ждал. Ждал, как древний камень ждет эрозии.

Минуты текли мучительно, невыносимо медленно, растягиваясь в вечность. Солнце поднималось выше, его лучи, пока еще не жаркие, щекотали кожу Дамьена – непривычное, слегка раздражающее ощущение. Парк наполнялся утренними людьми: бегуны с наушниками, женщины с колясками, пенсионеры с газетами. Каждый темный силуэт, появлявшийся вдалеке на аллее, заставлял его древнее сердце сжиматься в болезненном спазме надежды. Это она? Каждый раз – ледяное разочарование, опустошающее сильнее, чем любой бой. Первый стакан остыл, пена осела неопрятными островками на темной поверхности. Он поставил его рядом на скамейку, как неутешительный трофей поражения. Поднялся, ощущая скованность в мышцах, которой у него быть не должно, и купил второй. Горячий, обжигающий. Снова сел ждать. Картон грел ладони, но не душу.

Мысли крутились по нисходящей спирали отчаяния, как ядовитый дым:

«Она не придет. Зачем ей приходить? Ты – незнакомец. Сумасшедший, который приносит кофе и орет ей вслед, как потерянный щенок».

«Она уехала. Просто села и уехала из этого города, чтобы забыть. Стереть этот день, эту скамейку, и тебя вместе с ними».

«Ты все испортил. Вчерашним криком. Своей навязчивостью, своим вампирским неумением быть просто… человеком. Она видела ярость в твоих глазах. Испугалась».

Второй стакан остыл. Стал теплым, потом просто прохладным. Надежда таяла быстрее, чем тепло уходило в тонкий картон. Внутри поднималась волна – черная, густая. Ярость. На себя, на ее, на всю абсурдную, унизительную нелепость ситуации. Он встал резко, почти рывком. Схватил два остывших, ненужных стакана, чтобы швырнуть их в ближайшую урну. Смыть позор.

«Нет».

Мысль ударила, как молния, пронзая гнев. Острая, ясная.

«Я не сдамся. Не сейчас. Не после того, как нашел…»

Вечность научила его терпению. Ждать годами, десятилетиями. Но эта пытка человеческого ожидания, эта мучительная неопределенность – была новой, адской, выворачивающей душу наизнанку. Он шагнул обратно в полумрак кофейни, запах кофейной гущи и теплого молока ударил в нос. Бариста, молодая девушка с розовыми волосами, смотрела на него с легким испугом и недоумением – он появлялся уже третий раз за это утро.

– Еще два. ОЧЕНЬ горячих, – его голос звучал низко, хрипло, как скрежет камней под давлением веков. Он бросил купюру на стойку, не дожидаясь сдачи, схватил новые стаканы. Картон едва сдерживал жар, обжигая пальцы даже сквозь их сверхчеловеческую стойкость. Последняя попытка. Если не сейчас… тогда… что?

Он вытолкнул себя из кофейни, ослепленный резким утренним светом после полумрака внутри. В руках – два дымящихся стакана, его последний белый флаг, его финальная ставка на доверие мира, который всегда был к нему жесток. И… увидел.

Она стояла. В десяти шагах от входа. Не у скамейки. А здесь. Прямо перед ним. Как будто только что подошла. Или стояла уже какое-то время. Как будто колебалась. Как будто собрала все свое мужество, всю остаточную силу, чтобы сделать этот шаг. Темные, почти черные джинсы, та же вишневая кофта, накинутая на плечи, как вчера. Темные волосы убраны в небрежный, чуть растрепанный пучок, открывающий хрупкую шею. Лицо бледное, прозрачное, без следов вчерашнего макияжа, с легкими тенями под глазами. И глаза… Огромные, как осенние озера, янтарные. Не наполненные вчерашней яростью или слезами сейчас. В них читалась глубокая нерешительность. Смущение. Осторожность. И… тень того самого усталого, настороженного любопытства, что он уловил вчера перед своим роковым криком.

Она смотрела прямо на него. Видела его выход, его напряженную, как тетива лука, фигуру, два стакана в его руках – явное свидетельство его долгого, безумного ожидания.

Дамьен замер. Весь мир сузился до этой точки пространства, где стояла она. Звуки парка – крики детей, шум машин за оградой, щебет птиц – исчезли, заглушенные гулкой тишиной его собственной крови. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий, невозможный миг. Бусина в кармане джинсов казалась раскаленным углем, прижигающим бедро.

Медленно, с преувеличенной осторожностью, как перед диким, раненым зверем, он поднял один стакан. Дымок от него струился в прохладном воздухе.

– Латте… – произнес он, и его голос, к собственному удивлению, звучал ровно, глухо, без тени вчерашней хрипоты. – На кокосовом. Очень горячий. Я… ждал.

Он не добавил «тебя». Это было слишком, слишком рискованно.

Она не ответила сразу. Секунды тянулись, наполненные биением его собственного сердца, отмеряющего вечность. Потом уголки ее губ дрогнули. Не в улыбку. В нечто неуловимое, почти неуловимое – облегчение? Иронию над ситуацией? Напряжение в ее тонких плечах под вишневой кофтой немного спало, словно сброшен невидимый груз. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Подошла достаточно близко, чтобы протянуть руку. Он почувствовал