Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

Любовь как приговор

Глава 1. Парк. Сумерки. Одинокий Хищник.

Воздух в парке Сиэтла был густым, как прокисшее вино – смесь выхлопов с авеню, пыльцы каштанов, нагретой за день земли и человеческого пота. Сумерки, это подлое время, когда день сдавался без боя, а ночь еще не вступила в полные права, окутывало аллеи сизой дымкой. Фонари, как жадные желтые глаза, только начинали зажигаться, отбрасывая длинные, корчащиеся тени. Дамьен шел.

Он двигался по центральной аллее с медленной, хищной грацией, которая не была преднамеренной. Это был ритм вечности, вбитый в мышцы и кости за семьсот лет. Каждый шаг был бесшумным, отточенным сотнями лет охоты и наблюдения. Его длинные, черные как смоль, волосы, собранные в низкий хвост, лежали тяжелой косой на спине из дорогого темного кашемира. Пальто, безупречного кроя, подчеркивало ширину плеч, узость талии, мощный рельеф спины, угадывающийся даже под тканью. Ему было тридцать пять – навсегда. Лицо – работа скульптора, вдохновленного античными идеалами и готическим мраком: резко очерченные скулы, сильный подбородок, тонкий нос, губы, сжатые в почти невидимую линию не то презрения, не то усталости. Но главное – глаза. Глубоко посаженные, цвета старого золота, вобравшего в себя отсветы бесчисленных костров, закатов, пожаров и звездных ночей. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только ледяная, бездонная пустота озера, покрытого вечным льдом. И в этой пустоте – отражение всей тяжести прожитых веков.

Он был магнитом. Невидимым полем абсолютной инаковости, силы, опасности. Прохожие – парочки, спортсмены, няни с колясками, старики на лавочках – невольно оборачивались. Женщины задерживали взгляд на секунду дольше, ощущая инстинктивный толчок между страхом и влечением. Мужчины бессознательно напрягались, чувствуя в его спокойствии угрозу альфа-самца. Дети затихали, широко раскрыв глаза. Но Дамьен не замечал их. Он смотрел сквозь. Его золотые зрачки скользили по лицам, силуэтам, скамейкам, деревьям – методично, без надежды, как сканер, запрограммированный на поиск несуществующего кода.

«Где?» – беззвучный вопрос висел в воздухе вокруг него, невидимая аура отчаяния. «В каком именно уголке этого бесконечно малого, ничтожного шарика? В каком из этих бесчисленных, как песчинки, городов? На какой из этих одинаково унылых аллей?»

Мысли текли, тяжелые и ядовитые, как деготь.

Триста лет. Триста лет скитаний. Триста лет этой пародии на поиск. Не любовь. Никогда не любовь. Любовь – для смертных, для тех, чье время ограничено, чьи чувства вспыхивают ярко и гаснут быстро, как спичка. Для него любовь была лишь средством. Ключом. Билетом в один конец. В небытие. В покой. В смерть.

Ведунья, старая карга, проскрипела свое пророчество: «Истинная любовь, Дамьен из Крови Древних. Та, что сожжет тебя изнутри чище солнца. Она вернет тебе то, что ты потерял, едва обретя. Человечность. И с ней – право уйти. Но знай: без этой любви, твой последний вздох будет концом для всех, кто носит твою кровь в жилах. Твоя жизнь – их якорь. Твой конец – их погибель. Выбирай: любовь и смерть или гибель рода».

Выбор? Какой выбор? Вечность стала клеткой. Золотой, могущественной, но клеткой. Он устал. Устал от вкуса крови – даже самой изысканной. Устал от интриг кланов, от вечной игры в тени. Устал от неменяющихся лиц подчиненных, от лести, от страха в глазах добычи. Устал помнить все. Войны, которые стали пылью в учебниках. Лица возлюбленных, превратившиеся в бледные пятна в памяти. Музыку эпох, звучащую теперь фальшиво. Даже жажда власти иссохла, оставив лишь горький осадок. Что такое род? Цепь. Оковы. Он сбросил их. Переложил бремя управления на плечи дяди, старого, хитрого и жаждущего власти Маэлколма. Пусть правит. Пусть наслаждается иллюзией контроля, пока Дамьен ищет свой выход. Свой конец.

«Исполнится ли?» – пронеслось в голове, резко, как удар хлыста. Он остановился у старого дуба, корявого исполина, видевшего, наверное, лишь жалкую сотню лет. Его длинные пальцы в тонкой кожаной перчатке сжали холодную кору. «Или это всего лишь еще одна ложь? Еще одна пытка в бесконечной веренице? Может, никакой любви нет? Может, ведунья солгала, чтобы дать мне призрачную надежду? Чтобы продлить мои мучения?»

Отчаяние, черное и липкое, поднялось из глубины. Оно было знакомо. Старым другом. Но сегодня оно было особенно гнетущим. Триста лет бесцельных блужданий. Страна за страной. Язык за языком. Парк за парком. Все одинаково. Все – серая масса, фон для его бесконечного ожидания. Он смотрел на протекающую мимо толпу. Молодые люди смеялись, их глаза блестели глупым, сиюминутным счастьем. Старик ковылял, опираясь на палку, его время истекало песчинками. Женщина торопливо толкала коляску, озабоченная бытом. Жалкие. Мимолетные. Им неведома тяжесть веков. Они не знали, каково это – чувствовать каждый удар сердца как отсчет до чего-то, что никогда не наступит. Для них смерть – трагедия, конец. Для него – недостижимая мечта.

«В чем смысл?» – вопрос вырвался наружу, шепотом, похожим на шипение змеи. Голос был низким, бархатистым, полным нечеловеческой силы, но в нем звучала лишь сокрушительная усталость. «В этом бесконечном круговороте? В поисках призрака, который, возможно, не существует? Может, пора остановиться? Забиться в самую глубокую нору и просто… ждать? Ждать, пока солнце не сдвинется с орбиты? Ждать, пока кланы не передерутся окончательно? Ждать случайной ошибки, которая все же позволит умереть?»

Но пророчество… Оно висело над ним Дамокловым мечом. Истинная любовь. Какая ирония. Существо тьмы, питающееся жизнью, ищущее любви как единственного пути к смерти. Он ненавидел саму идею. Ненавидел эту слабость, эту сентиментальную человеческую чушь. Но альтернатива – вечность в этом аду. Он выбирал смерть. Даже ценой гибели всех, кто нес его кровь. Они были ему чужими. Цепью. «Пусть гаснут, – подумал он с ледяной жестокостью. – Мир не станет беднее».

Ветер внезапно усилился, сорвавшись с озера где-то вдали. Он принес свежесть, запах приближающейся грозы, смешанный с ароматом влажной земли и первых, робких ночных цветов. Дамьен вдохнул автоматически, анализируя тысячи запахов в потоке: духи проходящей женщины (дешевые, цветочные), сигаретный дым (крепкий, дешевый табак), собачья шерсть (мокрая), жареный миндаль с лотка (приторно-сладкий)… Ничего. Ничего нового. Ничего, что заставило бы его мертвое сердце дрогнуть. Отчаяние снова накатило волной, холодной и соленой, как океанская глубина. «Нет смысла. Сегодня нет. Завтра не будет. Никогда не будет. Просто… бесконечность».

Дождь перешел из накрапывания в мерный, настойчивый стук по листве. Фонари, уже полностью зажженные, растягивали мокрые тени аллей в причудливые узоры. Он оттолкнулся