Любовь как приговор - Татьяна Кравченко Страница 2

Он уже поворачивал к выходу, мысленно прокручивая план на бесконечную ночь – библиотека, возможно, старые хроники, которые уже знал наизусть, или просто созерцание стен, – когда его слух, вечно настроенный на фоновый шум вечности, уловил нечто иное. Не смех, не разговор, не скрип качелей. Это был тихий, прерывистый звук. Почти беззвучный всхлип. Затем – шепот. Сдавленный, отчаянный, сливающийся с шумом дождя.

Дамьен остановился как вкопанный. Не из сочувствия. Сочувствие было давно истреблено веками. Из... любопытства? Раздражения? Эта человеческая слабость, выставленная напоказ в публичном месте, казалась ему оскорбительной в своей беспомощности. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по аллее.

Она сидела на скамейке под старым вязом, спиной к основной аллее, лицом к темнеющему кустарнику. Сгорбленная фигура в темной, промокшей на плечах куртке. Темные, почти черные волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, слипались на шее и щеках от дождя и, как он теперь понимал, слез. Плечи слегка вздрагивали. Ее руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Шепот был обращен к пустоте перед ней или, может быть, к самой себе – обрывки фраз, тонувшие в плаче: "...невозможно... почему я... все к черту..."

Слабость, – промелькнуло у Дамьена с ледяным презрением. Он собирался пройти мимо. Очередная человеческая драма, ничтожная и скоротечная. Но что-то... зацепило. Не сама драма. А ее несоответствие. Этот шепот, полный такой яростной, сдавленной боли, контрастировал с хрупкостью фигуры. Или, может быть, это было эхо его собственной, веками копившейся ярости на бессмысленность? Нелепый резонанс.

Он сделал несколько бесшумных шагов вперед, остановившись на почтительном, но хорошо слышимом расстоянии. Дождь стучал по его шляпе, по плечам дорогого пальто. Он не чувствовал холода.

– У вас что-то случилось? – спросил он. Голос был ровным, вежливым, лишенным тепла. Чистая формальность. Исследовательский зонд, брошенный в бурлящую человеческую эмоцию.

Она вздрогнула так сильно, что всем телом рванулась вперед, словно готовая вскочить и бежать. Шепот оборвался. Наступила тишина, нарушаемая только стуком дождя и ее прерывистым дыханием. Медленно, очень медленно, она повернула голову.

Дамьен увидел ее лицо.

Оно было бледным, размытым слезами и дождем. Следы туши (черной, как ее волосы) размазались под глазами, создавая призрачные тени. Нос покраснел. Губы, полные и мягкие по форме, сейчас были плотно сжаты, углы опущены вниз в выражении глубочайшей усталости и обиды. Но глаза... Глаза были совершенно сухими. Или дождь смыл последние слезы? Они были огромными, миндалевидной формы, цвета темного янтаря – не коньячного тепла, а скорее холодного, глубокого тона старого полированного дерева или черного чая. И в них не было ни слезливости, ни мольбы. Была ярость. Глубокая, сконцентрированная, обжигающая ярость, направленная, казалось, на весь мир, на обстоятельства, на себя. И под этой яростью – слой такой непробиваемой, окаменевшей грусти, что она казалась древнее его собственной тоски. Это был не взгляд жертвы. Это был взгляд того, кого загнали в угол, но кто еще не сломлен. Взгляд, полный огня, но огня, тлеющего под пеплом отчаяния.

Они встретились с его золотыми, пустынными глазами всего на мгновение. Казалось, она его даже не увидела как личность, а лишь зафиксировала помеху, нарушившую ее уединенное горе.

– Ничего, – выдохнула она. Голос был хриплым от плача, но в нем не дрогнула ни одна нота. Плоский. Окончательный. Отрезающий. Это было не "спасибо", не "оставьте меня", не "все хорошо". Это было "Ничего" – как приговор, как броневая дверь, захлопнутая перед носом.

И прежде чем он успел что-либо еще сказать или даже подумать, она резко отвернулась. Снова спиной к нему, к аллее, к миру. Плечи снова сжались, но теперь не от рыданий, а от напряжения, будто она вобрала в себя всю свою боль и гнев, спрессовала в твердый шар и заперла внутри. Она больше не плакала. Она просто сидела, неподвижная статуя горя и гнева под дождем.

Дамьен стоял несколько секунд, ощущая странную пустоту. Никакого удара молнии. Никакого откровения. Никакого зова крови или внезапного узнавания "Единственной". Была лишь промокшая, плачущая женщина с глазами, полными ярости и древней печали, которая грубо оборвала его вежливый вопрос. Он почувствовал... раздражение. Глупое, нелепое раздражение. Он ожидал... чего? Знака? Вспышки? А получил "Ничего" и спину.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его шаги теперь были чуть резче, чем обычно. Дождь усиливался. Он вышел из парка, сел в ожидающий роскошный автомобиль с тонированными стеклами. Молчание. Дорога до отеля. Лифт. Номер-люкс на верхнем этаже с панорамным видом на ночной, мокрый город – его временная клетка.

Он стоял у огромного окна, бокал с темно-рубиновым, вековым Бордо в руке. Город внизу сиял тысячами огней, отражаясь в лужах – живой, суетливый, мимолетный. Он пытался сосредоточиться на вине, на его сложном букете, но вкус казался... плоским. Обычным.

"Ничего."

Слово вернулось, навязчивое, как комар. Ее голос, хриплый и окончательный. Ее резкий поворот спиной. Наглость. Абсолютная незаинтересованность в нем, Дамьене, чье присутствие заставляло трепетать целые кланы. Он был для нее никем. Пустым местом. Помехой.

Он сделал глоток вина. Оно не успокоило раздражение.

Потом, вопреки воле, перед его внутренним взором всплыло лицо. Не размытое слезами, а то самое мгновение поворота. Бледная кожа, размазанная тушь, сжатые губы... И глаза. Эти огромные, янтарные глаза. Не ярость в них сейчас вспоминалась ярче всего. А то, что было под яростью. Та глубина печали. Та окаменелая, древняя скорбь, которая казалась несоразмерной ее молодому лицу. Как будто в нее вселилась душа, прожившая века горя. Это было... гипнотично. Парадоксально. Отталкивающе и притягательно одновременно.

Он хотел видеть эти глаза снова.

Мысль пронеслась внезапно, ясно и неоспоримо. Не "Она - Та Самая". Не "Любовь". Не "Смерть". Просто: "Я хочу видеть эти глаза снова." Чтобы разгадать загадку этой печали? Чтобы стереть раздражение от ее "Ничего"? Чтобы доказать себе, что это не имело значения? Он не анализировал.

Дамьен отставил бокал. Вино вдруг показалось кислым. Он подошел к окну, уперся ладонями в холодное стекло, глядя вниз, на мокрые огни города. Парк там, в темноте. Та скамейка. Глупость. Чистейшая глупость.

Но образ не отпускал. Эти янтарные глубины, полные ярости и невыразимой тоски, запечатлелись в его сознании с неожиданной четкостью. Ярче, чем лица врагов, которых он стирал с лица земли.